Перейти к содержимому

Мама. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Мама

Она приехала ко мне умирать. Вот так, просто спокойно умереть на родине с сыном. Это я позже узнал со стопроцентной точностью. Она оставила благополучную Германию, предупредив своих немногочисленных подруг, что возвращаться не собирается. А я еще шутил, когда она отказывалась кушать: "Мама, Вы определитесь:  или в Германию, или умирать. Только не тяните, давайте до сентября определимся, а то дети приезжают и Вам будет не так удобно!"

С момента ее приезда и до момента её смерти прошёл ровно месяц. Но,должен сказать, если плюс девять, да еще с потенциалом восемнадцать, решила умереть, то так и будет. И никакие внуки и дети ее не остановят. Забегая вперед, скажу, что умерла она в благости и мире.

Свою смерть онапопросту проспала. Слабость и сон накатывали с каждым днем все сильнее и сильнее, и жизнь ушла из тела практически за сутки. Благодаря моей маме я получил бесценный опыт ухода жизни. Правда, и в этот раз я попытался улизнуть от принятия последнего решения, ноблагодаря моей жене и моему Мастеру мне удалось избежать позорного бегства и последующего чувства вины  на всю оставшуюся жизнь. Я не говорю уже о том опыте, которого мог лишиться.

Весь этот месяц, который она провела у нас, у меня была возможность наблюдать. И не просто наблюдать, а участвовать в спектакле, где главными действующими лицами были тело, душа и ум. Ум выдвигал на первый план сущность личности, которая становилась все заметней по мере ослабевания тела и уменьшения влияния разума. А вот с этого места я попытаюсь сохранить хронологию событий последнего месяца, хотя не гарантирую, что обойдусь без лирических отступлений в прошлое...

*   *   *

Самолет приземлился около десяти вечера. Когда мы с Мастером вошли в зал аэропорта, мама уже прошла таможню и ждала меня в зоне ожидания пассажиров. Лилию Анатольевну она увидеть не ожидала, но была приятно удивлена. Если я скажу, что Лилия стала для нее кем-то вроде духовника, то ничуть не совру и не преувеличу. Мастер знала о маминой жизни такие подробности, которые я уже и не узнаю.   Мне, собственно, и не надо, ибо ничего светлого и радостного в них нет, а только боль и скрытые обиды на бабу Катю, ее мать, которая, как я понимаю, здорово подпортила жизнь моей маме своим блядским характером и сделала все возможное, чтобы ее дочь, как и она сама, не испытала в жизни счастья.

Кстати, смерть бабушки Кати тоже пришлась на меня. Был, кажется, 1990 год. Я вернулся с работы рано и прилег поспать. Бабушка, как обычно, лежала в кровати и наблюдала за происходящим. Лежала она не потому, что не могла ходить, а потому, что просто лежала. С кровати ей хорошо была видна входная дверь и входящие.

 

Несколько дней ранее мы все в очередной раз переругались при оглашении личных претензий бабушки к отцу и прочим членам нашей семьи. После этой ссоры  бабушка ко всем приставала с просьбой померять ей пульс. Ей казалось, что сердце бьется как-то не так. Мы же считали,  что  это просто желание привлечь к себе внимание, поэтому чаще всего с пренебрежением игнорировали ее просьбы. Что характерно, точно так же поступала и моя мама. Когда к нам в гости заходили подруги моей жены и наносили визит вежливости в комнату, где возлежала мама, первым делом она просила всех послушать, как бьется ее сердце, хватая при этом руку собеседника и прижимая ее к своей груди.

 

Итак, прилет! Она уже сидела в зоне ожидания. Цвет ее лица действительно был, мягко говоря, совсем нездоровый. Усталость так и сочилась через кожу. Я впервые увидел ее такой уставшей и безжизненной. Для меня это было ново. Мама всегда излучала какую-то, я бы сказал, придурковатую энергию хаоса и действия. Ничего не делать она просто не могла. Мама постоянно должна была кого-то учить жить или что-то обсуждать, при этом творить какие-то глупости, исправляя их на лету, и тут же делая новые. Вся ее жизнь в моей памяти – постоянное броуновское движение. И тут вдруг в ней что-то сломалось. Причем этот слом был основательным и непоправимым.

С точки зрения обывателя, здоровье ее уже давно оставляло желать лучшего. Все началось в восемьдесят восьмом году с прободения язвы двенадцатиперстной кишки. Это была ее первая полостная операция. Затем, спустя пятнадцать лет, уже в Германии, первая онкология и удаление матки и придатков. И еще через четыре года онкология тонкого кишечника. Именно эта операция была знаковой, ибо мы впервые познакомились с дистанционным лечением, причем не экстрасенса или целителя, а патентованного аппарата, плода науки...

Ирина просто гениальна. Впечатляло то, с какой ловкостью и точностью она "читает" всякие закарлючки и палочки, которые сама и рисует, правда при помощи различных технических средств. Первым, с чем я познакомился, был прибор некой Кузьменко. Если в двух словах, то работал он с точками классической канальной акупунктуры. Точнее, с тремя точками каждого энергоканала: точкой равновесия, седативной и тонизирующей точками.  Конечно, все не так просто, ибо в расчетах присутствовал некий энергетический коридор, относительно которого располагались черточки, указывающие на состояние того или иного органа, который требует коррекции. Виртуозно тыкая в точки на руках и ногах электродом и при этом воздействуя на них слабым разрядом тока неизвестной частоты и силы, она умудрялась приводить в равновесие органы и системы тела, наговорив по пути множество интересного.                                                                                                      На сеансе, кажется, втором, сняв с меня очередные электромагнитные показания, посмотрев хитро так, она задала риторический вопрос: "Что, деньги потратил?! Так вот, потратил - не жалей. Иначе не вернуться и прихода новых не будет". Да! Ввести мозг в крутой штопор она могла. Шаблоны восприятия продолжали ломаться. Тем более,  за день до нашей с ней встречи я купил себе неприлично дорогие джинсы, из которых года через три я сделал неприлично дорогие шорты 🙂  И вот, посредствам двух электродов и какой-то коробочки со стрелочкой она выразила все мои душевные терзания на данный момент. Во время моего следующего к ней визита я спросил: «КАК?» Ответила она просто и буднично: "Твой потенциал желудка просел, а это значит, что была трата. А поджелудочная увеличилась по отношению к общему потенциалу, значит присутствует жалость о потраченном". Как-то, так! В этот момент я осознал, что я не звезда. Точнее, совсем не звезда.  Мои знания и десять лет практики в акупунктуре были сведены к минимуму каким-то поганым приборчиком. Я получил жесткий пинок под зад, и моя лень была задавлена честолюбием и желанием новых знаний. Именно встреча с Ириной положила начало моим изысканиям в области психосоматики органов. И, как всегда, оказалось, что эта информация уже существовала много тысяч  лет в виде раствора, из которого мне пришлось сделать концентрат, который каждый сможет растворить для себя в нужном ему соотношении.

Но незадолго до знакомства с Ириной у меня случился опыт погружения в себя. На "нормальные" мозги это не налазило просто никак. После третьего сеанса у меня пропала врожденная аллергия на котов, с которой я мучился всю свою сознательную жизнь.

Но жизнь не терпит отложенных и нерешенных проблем...

А всему виной стала Ольга – первая, вроде как, серьезная ученица. Но на этом месте моя школа потерпела провал.  Причина, как всегда, проста: желания обучить  мало. Сам ученик должен иметь желания обучаться и верить в то, что делает. В этом есть суть учителя. А до учителя я тогда еще не дорос. И привело это  к тому, что ученик не взял того, что ему давали, а я, выпрыгивая из штанов, пытался раздать всем то, что имел. Я просто сорил информацией, как мусором. А мусор никто брать и не хочет. Все ждут золота и драгоценностей. А просто так может быть только мусор!                                            Но суть Ольги открылась мне намного позже. Она внесла в мою жизнь людей, без которых у меня не было бы будущего. Именно ей я благодарен за моего учителя и коллегу Лилю,  за десять лет жизни моей мамы и ее благой уход, за мой духовный рост и за мою семью и наше общее счастье. Именно она толкнула меня на встречу с людьми, которые невольно привели меня к осознанию своего пути и помогли стать тем, кем я есть, хотя «шлифовать» меня будут не они...

Ольга появилась в тот момент, когда я был в тупике и не видел будущего. Точнее, будущее было, как у всех: вырастить детей, посадить печень и построить тещу. Но эта перспектива радовала меня мало. Я злился на мир, а он меня не пускал дальше, ибо не было у меня еще необходимых для роста качеств. Были только годы тяжелой и самоотверженной работы, ибо в мою жизнь на сем долгих лет пришел Сатурн, сжав ее до плотности обоюдоострого  клинка и не давая мне сойти с пути, как это было ранее…Сатурн – примилейшая планета. Когда энергия этой космической сущности приходит в вашу жизнь, то деваться вам некуда. Вы просто голый, да еще и под лучами рентгеновского аппарата. Вам не скрыться от судьбы, верите вы в нее или нет. Сатурн не даст вам отдыха, он будет выбивать из вас дерьмо любыми способами до тех пор, пока в вас его просто не останется и вы не начнете испражняться цветочками. Сатурн – это сумасшедшее давление со всех сторон и движение со скоростью света по темному туннелю, где нет ничего, кроме направления и движения ради движения. Любой уход в сторону чреват наказанием в виде серьезных жизненных нескладух, не имеющих, казалось бы, объективных причин. В этот период спасти человека может только самоотверженный труд всей его жизни. Только идя по своему пути, человек может избежать "шалостей" Сатурна.

Итак, Сатурн втянул меня в сумасшедшую деятельность, где не было времени на передышку. Благодаря такому напряжению я уже не смог сдерживать в себе те эмоции, на которые ранее не обратил бы внимания из-за избытка энергии. Но теперь избытка не было и мой эмоциональный щит был на пределе.

И то, что удавалось скрывать от самого себя, стремительно полезло наружу. Это было глубокое неудовлетворение окружающим миром и живущими в нем индивидуумами. Простыми словами, все вокруг козлы и идиоты, только я один – воздушный шарик! И в это самый момент Оля сказала мне: "Хочу познакомить тебя с Дианой. Тебе надо. Сходи". И я пошел. Знаете, я в приметы не верю, но вот совпадения  достали, как говорят в народе...                                                                                                                                          Диана принимала там, где вскоре обустроил свою йога-студию Андрей Сидерский – один из выдающихся разработчиков алгоритмов интегральной йоги, которому я очень признателен, хотя на момент написания этих строк лично с ним не знаком.

Идя по пустым гулким коридорам свежеотремонтированного здания, меня придерживало за горло некое ощущение безысходности и страха. Войдя в нужный мне кабинет, ничего пугающего я там не увидел. В дальнем конце комнаты за  обычным письменным столом сидела такая себе женщина неопределенного возраста. Разговор начался банально: меня спросили, чего я жду от сеансов. Я сказал, что не знаю, хотя искренне боялся возможности разглашения какой-то своей тайны, неведомой даже мне самому. Мы как-то плавно перешли на разговор о моей работе, и тут выяснилось, что меня раздражают все мои клиенты. Я весь такой "гениальный" должен тратить время на них, зарабатывая себе на жизнь. Меня притормозили и спросили, не считаю ли я такое своё отношение к людям гордыней? Конечно же, я так не считал и был искренне уверен в своей правоте. После еще нескольких незначительных вопросов я был приглашен прилечь на кушетку и приступить, собственно, к сеансу...

Когда я улегся поудобней, Дина  размеренным  голосом начала  задавать идиотские, с точки зрения нормального человека, вопросы. Сначала мне было предложено представить место, где я бы чувствовал себя комфортнее всего и, через непродолжительное время у меня в голове сложился образ: суровая равнина, покрытая скудной растительностью, ветер. Равнина заканчивается обрывом, а за ним –  черное холодное море. И все это накрыто сверху, как одеялом,  ярко-синим низким северным небом.

В процессе было много вопросов: что я чувствую, когда нахожусь в этом месте, комфортно ли мне и многое-многое другое. Эти  вопросы были призваны увести мою логическую часть ума подальше от воспринимаемой  им реальности и вывести на поверхность эмоциональную составляющую (вы не подумайте, это я сейчас такой умный, а тогда в напряжении лежал на кушетке, впившись в нее пальцами,  и упорно отгонял от себя эти наваждения.

А наваждения продолжались. Они то проскакивали сквозь преграду рационализма, то рационализм уставал сопротивляться и отступал. В эти моменты в сознание, сквозь туман и пелену, проскакивали дивные образы и видения, которые каким-то необъяснимым образом имели отношения ко мне настоящему, четко осознающему себя лежащим на кушетке.

Просачиваемое имело вид некоего мужчины не нашего времени, который все время куда-то шёл и шёл. Обдуваемый ветрами дорог, он пребывал в жуткой тоске и безысходности. В возрасте сорока лет, когда его странствия закончились, мужчина умер от тоски, на пороге своего жилища, в одиночестве, одолеваемый душевной пустотой, которая его и поглотила.

Что это и к чему было – непонятно. После этого погружения "куда-то" у меня осталось странное ощущение пустоты, которое не проходило несколько дней. Кстати, пальцы, которыми я впивался в края кушетки,  тоже несколько дней болели. Когда сквозь туман сознания прорывались воспоминания "об этом", мои руки сжимали края кушетки, как бы пытаясь не допустить эти видения в мою жизнь.

Не зная, что сказать и что думать, я покинул территорию Дианы на несколько дней. Что-то неуловимо менялось во мне, но я не понимал, что именно и как.

Ожидания второй встречи были рассеяны прозой посещения. Мы проговорили часа два о жизни и о том, как я ее ощущаю. Подняли вопрос "гордыни" и моего к ней отношения. И оказалось, что мое высокомерие к окружающему миру просто  зашкаливало. И мне пришлось признать, что я не во всем прав, как бы мне этого не хотелось.

Было и еще что-то там, в полумраке кабинета, в котором мы не включали свет, а сидели и говорили о чем-то имеющем ко мне отношения. Так и прошел второй сеанс. Чудес и видений не было. Осталась горечь разочарования в происходящем со мной в жизни и понимание отсутствия чего-то большего, хотя оно было рядом и неумолимо проплывало мимо моих органов чувств, оставаясь незамеченным.                                                                      В промежутке между моими посещениями Дианы, пространство выкинуло нежданчик по запросу: у Клавочки (матери моего отца) кошка родила троих котят. Клавочке они надоели, и она решила скормить котят Чапе –  небольшой, но любимой собачке. Клавочка говорила, что у них симбиоз: кошка рожает, а Чапа съедает. Моя жена не могла принять такой несправедливости, и меня было уговорено забрать всех троих к нам домой. И это при том, что у меня была жутчайшая аллергия на котов. И не просто аллергия, а АЛЛЕРГИЯ. Да такая, что при попадании кошачьей шерсти на мою кожу, она недолго думая начинала покрываться волдырями. А через минут пятнадцать легкие отказывались дышать, а глаза смотреть. Мои бронхи пронзительным свистом сигнализировали мне о наличии котов в помещении уже минут через двадцать. В таком деле могла помочь только быстро принятая таблетка.

Надо заметить, что если я приходил в гости к друзьям или знакомым, где этих тварей было больше одной, то через непродолжительное время они все обсиживали меня, как любящие дети свою мать-кормилицу. Эти пушистые сволочи лезли мне на голову, руки и ноги. В такие моменты моей главной задачей было ровно дышать, чтобы шерсть не попала в рот. Но не смотря на все это, к ним я относился без злобы, хотя без них я чувствовал себя гораздо лучше. И вот было принято решение забрать этих троих монстров к нам домой. Катьке, моей старшей, а тогда пока и единственной, было почти три. Предыдущий кот, доставшийся мне после смерти моего брата, умер где-то полгода назад. Но с ним проблем было минимум. По причине своего сурового характера ходил он только по полу и на кровати не лазил. Видели бы вы, какие он оставил на мне царапины, когда я вывозил его из квартиры брата, в которой  кот находился с трупом трое суток, а затем несколько дней сам. Душевная травма, не иначе. Кстати, кот умер от кровотечений в кишечнике. Скорее всего у него был какой-то кошачий рак. А позднее маме оперировали кишечник, в котором тоже был рак, только человеческий. А кот был ее любимым животным.

Короче, на новые пытки я согласился добровольно. Мне была обещана круглосуточная влажная уборка и протирание поверхностей, с которыми моя спина и прочие оголенные части тела могли бы соприкасаться в быту. Но главный аргумент был таков, что ребёнку просто по зарез необходимо животное. Пришлось покориться. Как говорится, если женщина чего-то хочет, то лучше это ей дать, иначе она это возьметсама собственными руками, новам будет дороже. Вот я и согласился.

Как и предполагалось, двоих мы пристроили, а третий так и живет у нас. Правда, натерпелся он от Катерины, но живой, а мог быть съеден похабного вида двортерьером. Как у нас говорят,  такава селяви. Ну, давайте все-таки вернемся к моему опыту регрессии.

Придя к Диане во второй раз, я проговорил с ней 3 часа, и мы выяснили, с чем придется иметь дело. А по-настоящему моей проблемой было неумение отказывать и принимать самостоятельные решения. Не так чтобы совсем, а не всегда и с трудом.

Процесс подготовки к третьему сеансу занял минимум времени. Из состояния релакса я быстро перешел в состояние регрессии. В этот раз меня накрыла волна ранее неизвестных мне эмоций и ощущений. Все происходившее со мной было похоже на воспоминание, но не обо мне, а о чем-то очень связанном со мной. И тонкая, но очень прочная нить, которую невозможно было разорвать, соединяла меня  с чем-то принадлежащим мне, но не здесь. Когда туман сознания начал рассеиваться, у меня уже не было желания удерживать реальность и сопротивляться глубине восприятия. Туман исчез, и я начал осознавать кого-то имеющего отношение ко мне. Это была девочка, которая жила с родителями в некоем лесном поселении. Оно состояло из небольших домов и таких же небольших дворов. Моя героиня была достаточно замкнутым ребенком. И в этом своем состоянии напомнила мне того бродячего и очень одинокого человека. Я знал, что мать девочки  домохозяйка, а  отец – хозяин лесопилки. Я также знал, что она любила рисовать и очень даже неплохо это делала. Но ее отец был достаточно суровой личностью и при любом случае пытался поставить дочь в рамки его представлений о жизни и понимании женской доли. Главные  его требования к женщинам – ведение домашнего хозяйства и никакого проявления своеволия.                                                                                                                                                        У этой девочки, которая была связана со мной, но мной не являлась, был страх и неуверенность в своих силах и она была готова оправдать свою слабость любыми возможными способами. Один из них – забота о матери.  На кого она ее оставит? На этого тирана и деспота, который при малейшей возможности готов унижать ее и мать? И вот, в возрасте двадцати трех лет она идет к отцу на лесопилку и несет ему очередной обед. Девушка  ищет папу и попадает на какой-то участок обработки бревен, одно из которых срывается откуда-то сверху, и девушка оказывается в завале. Ее спасли, но грудная клетка была поломана и изуродована. Пострадал и позвоночник…

И тут появляется другой кадр. Она уже старуха. Одинокая и сгорбленная в доме своих родителей, доживает последние дни. Пожилая женщина что-то вяжет из последних сил, сидя в кресле перед камином, однако он ее не греет. В доме множество котов. Они голодные и  беспрерывно трутся о ее ноги, прыгают к ней на руки, но у нее нет сил, чтобы открыть дверь. И в этот последний момент я вижу ее как бы сверху, меня выбросило из тела. И я смотрел на это все из-под потолка немного сзади. Это был момент смерти. А изголодавшиеся животные грызли ее ноги и лицо.

На этом моменте воспоминания пропали. Я полностью осознавал себя лежащим на кушетке. Наступила мертвая тишина. И в этой тишине голос Дианы спросил: «А был ли момент в жизни этой девочки-женщины-старухи, в который можно было бы все изменить?» Такой момент был. В возрасте восемнадцати лет девушка уходит из дому. Какое-то время рисует на улице. Ее работами интересуется некий мужчина. Она выходит замуж, и в возрасте двадцати трех лет у неё рождается второй ребенок. Она счастлива, защищена и любима…

Что это было? Я не знаю. Возможно, это были воспоминания прошлых воплощений моей души, или же мой мозг доступным для меня образом показал мои проблемы текущей жизни – не знаю! Могу сказать лишь то, что это было реально и каким-то образом принадлежало мне. Но самое интересное заключалось в том, что, придя домой, я не задумываясь взял за шкирку котенка и на глазах у недоумевающей жены поцеловал его в нос. Губы должны были опухнуть секунд через десять. Ничего не случилось… Никто тогда ничего так и не понял, но с того момента аллергии на котов у меня больше не было. А этой скотине уже двенадцать лет и спит он в нашей кровати.

Об аллергии, скорее всего, будет сказано не здесь. Тут я говорю о смерти. И хочу вас уверить, что смерть – это такой же длительный процесс, как, собственно, рождение и последующая за ним жизнь. И к ней нужна глубокая и всесторонняя подготовка. Ведь плохое предсмертие портит нам жизнь и заставляет получать не свойственный нам при жизни опыт, тем самым усложняя наш путь, а часто вообще уводит с него. Тогда мы проживаем не свою жизнь и получаем не лучшую смерть, а затем снова не лучшую жизнь… Кто сможете это разорвать? Только мы сами.

Все вышеописанные здесь события призваны лишь приоткрыть мир, который обычные нормальные люди не видят и не замечают. Они просто пользуются чем-то иррациональный, а потом просто вычеркивают эти события, вспоминая лишь результат. И у всех есть только одна цель – продлить жизнь, как будто это что-то резиновое и бесконечное. Как будто стоит лишь хорошенько потянуть, и  она растянется.

К попытке начать понимать важность ухода из жизни меня тоже невзначай подтолкнула Ирина. Очень много онкобольных  на разных стадиях заболевания  постоянно приходит к ней  в надежде на исцеление. Но выздоровевших очень и очень мало. Собственно говоря, единицы. И вот, после того, как оставил тело один из моих знакомых, я не выдержал и спросил: «Зачем ты их берешь на коррекцию (так это называется), если они все равно умирают?» Тогда я услышал немного пугающий  для себя на то время ответ: «Они быстро и безболезненно уходят». А, нет! Она сказала «спокойно». И в это слово  было вложено намного больше, чем просто «безболезненно». И это была правда.

О моем опыте коррекции у Ирины вы узнаете позже, либо уже узнали из уже прочитанных глав. А сейчас речь не обо мне, а о маме.

В две тысячи третьем году мама с отцом уехали жить в Германию. Этот вариант стал возможен лишь благодаря  огромному везению и целеустремленности мамы Любы. Как-никак, два Марса в дате рождения, да еще и потенциал +18. В то время в Германию можно было выехать на постоянное место жительства лицам, которые  имели еврейские корни, а мама нашла оригинальную метрику своего отца, моего деда, Вольфа Моисеевича. Подала документы в немецкое посольство, и ей с отцом было разрешено выехать и доживать жизнь в условной сытости и комфорте. Живя в Киеве, они никогда не смогли бы себе позволить то, что позволяли там на свою пенсию. В итоге они уехали, а Юрика, моего младшего сводного брата, не взяли. Точнее, ему не разрешили выехать по причине совершеннолетия. Продав двухкомнатную квартиру, раздав долги и купив  Юрику однокомнатную в старом рабочем районе Киева, они уехали с несколькими чемоданами личных вещей туда, где вместе проживут еще десять лет. Их новым домом стал  маленький курортный городок на севере Германии.   Море, птицы, размеренность провинции и кофе «Чибо», который на набережной за два евро позволяла себе выпить Мама Люба. Она попивала этот напиток под косые и укоряющие взгляды жадных до денег постсоветских эмигрантов, которые готовы были бы есть свое дерьмо, если бы им за это заплатили два евро.

Лично я не встречал более жадных и нищих духом людей, чем те, которые не смогли, а точнее не захотели влиться в немецкое общество, несмотря на возможности, предоставляемые немецкой стороной для их плавной и безболезненной интеграции. К сожалению, это относится к эмигрантам вообще, без привязки к территории, будь-то США, Канада или Израиль. Очень многие так и остались жить в постсоветском гетто без знания языка, окруженные завистью сородичей на родине и презираемые соотечественниками, которые нашли свое место в чужом мире.                                Так вот, первую операцию маме сделали в году две тысячи пятом. По меркам немецкой хирургии, это была достаточно простая операция: удаление матки и придатков в связи с подозрением на онкологию, при наличии старой фибромиомы и кист яичников. После этой операции ей была назначена стандартная химиотерапия и установлен подключичный катетер, как вдруг он сломался, не отработав и одной процедуры. И тогда мама Люба приняла волевое решение и отказалась от химии вообще. Я раскрою вам причины возникновения фиброматозов в другой главе, а пока я хочу предположить, благодаря чему  она прожила свой срок и как это повлияло на ее смерть.

Пространство начало сворачиваться и уплотняться событиями в году эдак две тысячи седьмом-восьмом. У мамы началась легкая непроходимость нижнего отдела тонкого кишечника. В Германии ее обследовали и предположили онкологию.

К смерти Мама Люба всегда относилась спокойно. Ранняя смерть ее младшего сына Юры достаточно сильно её подкосила. Для нее жизнь как будто перешла в другую реальность…

 

О том, что многие представители человечества начинают «любить» и «ценить» человека после его смерти, можно не напоминать. Но я подтверждаю, что это так. Они ходят на кладбище, как на праздник, рассказывают, как хорош был усопший. В дождь и снег пытаются вырастить на могилах цветы, как будто гниющей плоти до этого есть хоть какое-нибудь дело. А то и плоти никакой не осталось, черви давно все переварили. Не отпускают душу, мучают ее, терзают. И по незнанию кормят кладбищенских сущностей низшего порядка. А частенько бывает, подселят к себе такого бестелесного и живут с ним.

А этой сущность страхи нужны, страдания. И живет такой человек и удивляется: «Что-то, вроде как,  выпить захотелось, жизнь – говно, люди – сволочи. И что можно в этой жизни хорошего найти? Пойду я с балкона брошусь…» Только, скорее всего, выживет и будет своих близких изводить. Сущности тело терять раньше времени смысла нет, ведь она питается отрицательными эмоциями человека.

Печаль ситуации в том, что обычный человек, живущий в собственном уме, подмены не заметит! Ум изначально коварен и не обуздан. Он действует исходя лишь из эмоциональных потребностей. Ловушка ума – это ловушка эмоций. За разумность действий отвечает РАЗУМ, но к его слабому голосу  далеко не все хотят прислушиваться, лишь потому, что это далеко не всегда так приятно и просто, как то, что обещает нам ум. Сладкий яд ума есть всегда, а плод разума необходимо тщательно взращивать и оберегать, иначе ростки разума будут отравлены ядом ума.

И вот,  в момент эмоциональных  переживаний либо испуга, что на кладбищах встречается сплошь и рядом, сущность ума обывателя легко может быть заменена   чужой сущностью, да так, что и подмены никто не заметит, а что с катушек слетел, так со всеми бывает. Жизнь – штука несправедливая…

Это я загнул, так загнул. Хотя с подселениями встречался, но это тема отдельная и очень объемная.

Мама  в какой-то мере даже ждала смерти…

Юра был младше меня на шесть лет.  Он очень походил на своего отца, а с годами становился ну просто его копией. Он был мамин любимчик. Перед отъездом в Германию родители продали нашу с ними двухкомнатную квартиру и купили Юрику однокомнатную в старом рабочем районе, мотивируя тем, что это подальше от его друзей-наркоманов (как будто наркоманам есть разница в какой район приезжать), хотя за эти деньги можно было купить трехкомнатную в пригороде. Мама мне честно сказала, что денег после оформления документов и закрытия долгов для меня не осталось, но я сильный, и смогу всего добиться сам, а он слабый, ему не везет в жизни и ему нужна помощь. В этот момент мне было уже все равно. У меня была работа, хороший заработок и съемная квартира. Но главное – мы ждали рождения Кати…

Любовь к Юре была странной: на все его очевидные глупости и откровенные дурости закрывались глаза. Это случалось лишь потому, что он позволял маме носить себя на шее и не сопротивлялся этому. А она с радостью стирала ему носки вплоть до отъезда, а именно до его двадцати четырех лет.

Спасать Юрика мы начали еще в его восемнадцать. Как-то так случилось, что он и его друзья, человек пять, подхватили гепатит В. Мама сразу же предположила, что они все трахнули какую-то гепатитную девку. О! Мальчик вырос! Тогда его откачали. Не врачи. На них не было денег. Мне пришлось покупать китайские препараты, очищать и восстанавливать печень и всю иммунную систему. Получилось. Перестали выпадать волосы, и он начал, набирать вес.

По отношению к Юрику я вел себя достаточно сдержано и холодно. Большой и братской любви между нами не существовало никогда. А когда в первый  раз из Германии приехала мама, он не упустил возможности где-то ширнуться и прийти к нам в гости под кайфом, что вызвало у меня море негативных эмоций. Но мама этого не заметила, и в тот вечер  на меня обиделись двое: Юрик, который тихо заснул у нас на диване, и мама, считавшая, что ее младшенького беспричинно обидели… В общем, когда в один прекрасный летний день на крыльце салона, в котором я работал, появилась парочка Юриных друзей по гепатиту, ничего хорошего я уже не ждал. Они и сообщили мне, что он умер. Из всего потока их речей по дороге в Юрину квартиру и в процессе хождения по милициям и моргам, я понял, что, скорее всего, именно они и принесли ему ту ширку, которая привела его концу его осознанной жизни на этой планете.                            Не наркоманам сложно понять, как разную гадость можно вливать себе в вены. В его квартире мы нашли пакеты со спичками без коробков. Оказывается, что из той части коробка, которая служит для зажигания спички, ацетоном смывается напыление, которое затем смешивается с какой-то тоже не очень съедобной гадостью и вводится в вену. После такой химии телу очень быстро приходит трындец. Долго оставаться в живых не может никто. Юра очень мучительно умирал в горячей ванне от обширного инсульта. Вся его голова была черной, словно сгоревшая в костре картошка. Целых сосудов просто не было. То, что осталось, удалось забрать из квартиры только на третьи сутки. Там еще долго оставался запах разложившегося тела и кошачьего говна, которое было просто везде. Наверное, тяжелее всего в эти дни пришлось именно коту. В процессе его переезда и отмывания были порваны и покусаны все, кто с ним соприкасался.  Досталось даже таксисту: его машина была безжалостно обоссана! Зато после всех тяжких Раджу ждали несколько счастливых лет, прожитых им до смерти…                                         Уже после кремации у меня с мамой состоялся разговор, который долгое время оставлял меня в недоумении: она искренне не верила в то, что Юрик был наркоманом. Она как бы отключила в своем мозгу ту часть, которая позволяла видеть то, что ее не устраивало, либо не вписывалось в идеальную картину ее восприятия.  Это был её первый сильный надлом.  Самая разрушительная эмоция для каждого человека – чувство вины. Когда уже ничего нельзя поделать, но все равно есть огромное желание изменить ситуацию или событие. Если это чувство поселилось у вас в теле, знайте – оно не уйдет, пока не высосет все ваши соки и покинет вас лишь со смертью вашего тела. Но если в момент смерти это будет ваша сильнейшая эмоция, то вашей душе придется таскать ее, возможно, не одну следующую жизнь.     Всего за жизнь мама перенесла четыре операции: первая была в ее молодости, еще до моего рождения – внематочная беременность. Именно она стала причиной того, что в следующий раз, когда мама забеременела от своего любовника и хотела сделать аборт (он даже ей денег давал), ей было сказано, что больше она может вообще не забеременеть, поэтому пусть пользуется случаем стать матерью. И мама этим случаем воспользовалась. Так что я почти жертва аборта. Что и пришлось выхаркивать первых лет тридцать пять моей жизни.                                                                                                       Второй была язва двенадцатиперстной кишки. Это было в восемьдесят восьмом. Мама всегда была «сильной и смелой птицей», и на всякие там боли в животе не особо и реагировала. Но в один прекрасный день у нее началась рвота с кровью и она потеряла сознание. Уже после хирурги сообщили, что родилась она даже не в рубашке, а в костюме.  Язва была проходная и только чудом затромбировалась, что позволило успеть сделать операцию, а не отправить маму в морг. Не знаю, правда ли, но все вздохнули с облегчением, а мама Люба получила здоровенный шрам через весь живот сверху донизу.                                                                                                                                          И вот, ей было дано немногим более двадцати пяти лет на передышку или борьбу. За это время умерла бабушка Катя, я женился в первый раз (об этом или вы или уже прочитали, или еще прочтете), поступил и бросил учебу в ВУЗе, в который, правда, поступил самостоятельно, получил отвод от армии в то время, когда гребли всех (маму тогда все знакомые заговорчески спрашивали, сколько она заплатила, и ей никто не верил, если она говорила, что, как-то само вышло). Отец купил раздолбанную «Волгу», из-за которой мы в последствии продали квартиру на Соломенке и переехали на Трещину (правда, квартира была попросторнее), но большой мальчик хотел большую игрушку и ему никто не мог помешать, даже благополучие семьи. Хотя о благополучии лучше было бы не говорить… Взросление Юрика и его конфликты с отцом, пьянки и безработица, постоянная нехватка денег при двух взрослых мужиках в доме.  Я, как всегда, работал и очень неплохо зарабатывал, но дома почти не жил и не считал своим долгом содержать двух здоровых …, а если деньги попадали маме, то она сразу тратила их на своих мужчин, которых посадила себе на шею и с гордостью несла по жизни, а если кто пытался с этой шеи слезть, тот становился нелюбим, жесток и беспринципен.                                                                                                                                Тогда я наивно полагал, что стоит получить финансовую самостоятельность, как сразу все наладится. Самостоятельность была, были амбиции, но все выглядело как-то однодневно, нестабильно, суетно, я бы сказал. Ну разве может нормальный человек в здравом уме связать свое благополучие и взаимоотношение с матерью, а тормоза в росте  социальном – с отцом? Вот и я тоже не мог, хотя почти все следующие события были непосредственно завязаны на моих взаимоотношениях с близким. Был как-то один случай. В одной из напряженных бесед на тему того, где я пропадаю допоздна и почему меня не бывает дома, отец, возмущаясь моей самостоятельностью (это в моих двадцать пять лет), заявил, что у моего брата обуви нет, ему ходить не в чем, про мать он вообще молчит, а я, значит, трачу деньги, как мне заблагорассудится. После этой тирады мне пришлось ему напомнить, что Юра – его сын, а моя мать – его жена, и об их благосостоянии думать не мне. На чем разговор был мгновенно прекращен.Тогда я еще не знал, как близок был к истине, и как не права была мама Люба, что не прекратила взаимоотношения со своим мужем раньше и что позволяла ему унижать себя, но тешилась мыслью, что он, старый дурак, без нее пропадет, а ей его жаль. Много лет спустя она признавалась мне, что я был прав, когда говорил ей оставить отца. Это случилось после одной из его измен с какой-то молодой девкой, в которую он “влюбился без  памяти “ и не мог без нее жить. Поэтому трахал ее в квартире своего деда, как он называл отчима. После нескольких дней отсутствия отца мама решила его простить и не послушала слов ребенка, то есть  меня, который глаголил истину. Она со своими сыновьями пришла к дому, где жил дед,  и мы втроем, глядя на балкон второго этажа, просили его вернуться. Он вернулся, просил прощения, был прощен и принят назад… И жизнь продолжилась дальше. Все оставались при своих иллюзиях.                                                                                                            Основная сложность понимания правильных взаимоотношений заключается в том, что нас этому никто не учил. И, к сожалению, весь мир –  как западный, так и восточный, хотя и в другой мере – дружно идет по дороге моральной и духовной деградации. Когда говоришь о том, что у кого-то проблемы во взаимоотношениях, например, с отцом, очень многие (да почти все) сразу воспринимают это, как какой-то мордобой. Ответная реакция почти всегда одна: «Что вы, у нас нормальные взаимоотношения». А дальше понеслось…

 

И вот пришло время для следующей операции. Доброкачественное образование в матке. О нем я слышал от мамы очень давно. С пару десятков лет  так точно. Если верить немецким врачам, оно начало подавать признаки злокачественности. И ее с радостью удалили. Операцию мама Люба перенесла достаточно неплохо. Зато эта операция узаконила, так сказать, официальное отсутствие интимных отношений с мужем, к которому мама с годами все больше испытывала неприязнь, но продолжала о нем навязчиво заботиться.

Несмотря ни на что, жизнь продолжалась. Родители приезжали из Германии раз в год, но все чаще поодиночке.

Две тысячи седьмой и восьмой года оказались достаточно насыщенными. Весной я купил первую свою машину. К этому меня подтолкнули взаимоотношения  с моим партнером по  бизнесу, от которого я устал, точнее, я устал ездить с ним в одном авто по нашим рабочим делам. Иногда я думаю, что эта ситуация была развернута пространством в моей жизни лишь для того, что бы отделять «деньги и стол». А все началось с того, что желание угодить и быть классным чуваком было мною культивировано на почве низкой самооценки и неумении еще выстраивать правильные взаимоотношения. Все началосьбанально. Мне для бизнеса необходим был водитель с машиной. Рома подходил прекрасно: была машина и желание работать. Но этот позитивный момент был мною испорчен. Соблазнив человека условиями, от которых он не мог отказаться, не обладая при этом  необходимыми качествами, я сбил его с Пути, но и сам оказался в ситуации, которую не мог исправить, а мог лишь разрушить, что собственно и произошло спустя несколько лет.

А пока шел две тысячи седьмой. Приехала мама. Одна. Именно тогда она примерила меня с Клавочкой, с которой я не общался уже два года. История стара, как бразильский сериал. Все началось с того, что Клава решила внести меня в завещание  как наследника на треть ее участка. Все мои увещевания о том, что мое к ней отношение не изменится, если меня в завещании не будет и что продукты я ей привожу исключительно по дружбе, а не корысти ради, не возымели успеха.  Завещание было оформлено. Драматическая развязка не заставила себя долго ждать. Мощное крещендо настигло нас морально не готовыми. В один из выходных дней, приехав к Клаве на подмогу по уборке листьев на участке, мы застали ее в премерзком настроении. Она нервно курила, не смотрела в глаза, в общем,  странно себя вела. Как-то небрежно взмахнув рукой на пакеты с продуктами, бросила: «Не надо мне это возить, деньги тратить». Пришлось идти на таран и выпытывать, что же всё-таки случилось. И тут ее прорвало. Мол, мы должны были приехать вчера и помочь ей с листьями.

Никакие аргументы не были приняты. Ни дождь, ни моя работа, ни наличие у неё телефона, по которому можно было просто позвонить и попросить приехать помочь. Все уперлось в то, что мы должны были догадаться…

После коротких и непродолжительных выяснений отношений мы развернулись и покинули Клаву на длительный срок. И лишь приезд мамы положил временный конец, а точнее – длительное перемирие. Мама хотела съездить к свекрови, а я не мог ей отказать, тем более на новой машине.

Клава встретила нас молча с видом побитой, но еще не потерявшей остатков гордости и самоуважения разорившегося аристократа, собаки.

На самом деле, мама очень ревностно относилась к моим отношениям с Клавой, которые сложились у меня с ней после отъезда родителей в Германию. Эти две женщины, свекровь и невестка, очень недолюбливали друг друга. И каждая считала своим долгом рассказать мне нелицеприятные пикантные подробности о противнице. При этом Клава всегда говорила, что моя мать героическая женщина, раз смогла жить с ее сыном, характер у которого совсем не подарок. Но не могла простить смерть Юрика, который остался бы жив, по ее мнению, если бы мать не уехала в Германию на ПМЖ. Она считала, что они должны были остаться, а не бросать  беспомощного человека одного с таким числом вредных соблазнов.

Мама Люба же относилась к ней как к забацаной матери своего прибацанного мужа. Надо сказать по правде, странностей у Клавы было предостаточно. Но пока они не мешали мне и моей семье жить, я воспринимал их просто как странности. Каждый имеет право на своих тараканов, но пасти их лучше на своей территории. Надо сказать, тогда Клавины тараканы меня беспокоили меньше, чем мамины. Мама Люба меня откровенно напрягала тем, что лезла в дела моей семьи и воспитание детей. Ей было дело до всего: как Лена, моя жена, варит кашу, как я езжу на работу, что я кушаю днем, как помыт пол и посуда и  так далее… Как я уже говорил, мама Люба брала всю заботу о мужчинах ее семьи на себя и устанавливала тотальный контроль исключительно с благими намерениями. И в отсутствии младшего сына  и мужа под этот контроль ее любви периодически попадал я. Но я сопротивлялся, защищая свою семью. А маме всего-лишь  нужна была безусловная любовь, которую она не получила в детстве.                                                На старых фотографиях мама была просто очаровашка: крученные локоны, улыбчивое и жизнерадостное детское лицо с открытыми миру глазами. Такому ребенку просто все равно, что происходит в мире. Она сама – весь мир. Улыбка, которую она пронесла через всю свою жизнь, лишь меняла тональность: радость сменялась грустью, горечь – надеждой, утрата – верой, что все будет хорошо. Даже когда она плакала, то  все равно улыбалась. И я очень надеюсь, что  эта улыбка поможет её душе пройти через посмертие к новому, более светлому и счастливому воплощению. Потому что только от того, в каком состоянии мы покидаем очередное тело, зависит то, как наша душа начнет новую жизнь в материальном мире.

Так вот, эту историю моей мамы рассказала мне мой мастер Рэйки Лилия Анатольевна, которая  последние годы стала для нее кем-то вроде духовника. И опять я вынужден броситься в прошлое…

Моя бабушка Катя родилась в тысяча девятьсот одиннадцатом году, а ее отец умер в двадцать четвертом. Он был уездным врачом и умер от тифа, заразившись от больного. У него осталось дача в Кичеево, жена, три дочки и сын. По рассказам бабушки Кати, их воспитанием занималась мать и тётушки. Кажется, одну я даже застал при жизни. Мы ездили к ней с бабушкой Катей на скоростном трамвае (!!!), и какая-то тетенька, вероятно, дочка бабушкиной родственницы, угостила меня хурмой. Тогда я не знал, что такое эта хурма, и ел ее всю дорогу домой. При этом мой язык напоминал наждак, а щеки ничего не чувствовали. После этого я понял, что хурма – это очень невкусно и противно, так что очень правильно, что ее не продают в магазинах. Кстати, цвет ее был тоже очень невкусным, какой-то серо-зелено-розовый. Вот!                    Здесь, собственно, я не говорю о бабушке. Главная здесь история мамы Любы, но без предыстории ее мамы мне не обойтись. Так вот, моя мама выросла без отца. По версии моей бабушки Кати – он, ее муж, ей изменил, и она не смогла ему это простить. Они расстались, точнее,  бабушка говорила так: «Я его выгнала!» Когда это было, в каком году, не известно. Мама встречалась с отцом  уже в зрелом возрасте. И от моего деда у бабушки и мамы осталась только фамилия – Лещинский. Лещинский Вольф Моисеевич. Дед был водителем. В его распоряжении была кинопередвижка, которая его случайно придавила, он остался парализованным и умер в Киеве в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, через год после моего рождения. Что я еще знаю от бабушки, так это то, что у нее была еще одна дочь, которая умерла в младенчестве, когда бабушка во время Второй мировой была в эвакуации в Уфе. А мама Люба родилась в сорок четвертом.                                              Что было следующие десять лет, я не знаю. Есть только обрывки информации, выхваченные моим детским вниманием из длинных застольных бесед, либо случайно  подслушанные из разговоров взрослых. После войны, по рассказам родственников, бабушка оставила Киев и уехала во Львов. Через некоторое время она вернулась, но квартиры в ее распоряжении уже не было и они с мамой каким-то образом оказалась в малюсенькой однокомнатной квартирке с печным отоплением. Это были такие маленькие двухэтажные длинные домики, расположившиеся на киевской Соломянке. Их строили пленные немцы.  И делали это качественно. Когда в девяностые на этом месте начали возводить высотки, немецкие дома разобрали на брусья, которые были как новенькие. Качество брусьев было такое, что их просто не стало. Исчезли в неизвестном направлении на нужды населения. Как говорится, кто первый встал, того и тапки!

Бабушка тогда работала продавщицей. Точнее, она всегда работала продавщицей. У нее даже было два ордена Герой Социалистического Труда. В то время она с утра до вечера разливала спиртное местным алкашам в близлежащей наливайке. А женщина она была видная и с характером, поэтому,по словам мамы Любы, периодически пыталась устроить свою личною жизнь с каким-то грузчиком из её же забегаловки. Приводила она его, конечно, к себе домой, где была и ее подрастающая дочка. И в постель его клала тоже вместе с дочкой. Она с одной стороны, а маленькая Любочка с другой. И когда среди ночи бабушкин любовник начинал лапать и Любочку, она с брезгливостью и отвращением убегала в кухню. В таких случаях ее мать била девочку по лицу, обвиняя свою дочь в том, что та не дает ей строить личную жизни.                                                                                                                                         Вот такое откровение поведала мама своему духовнику, моему мастеру-наставнику Рэйки. Она рассказала мне эту историю уже после смерти мамы, когда я активно пролечивал в себе проблемы материнского рода и все последствия с этим связанные.                                                                                    Даже эта одна маленькая история дает ответ на положение мужчин в моем роду. Ведь никто из моих родственниц не имел позитивного опыта общения с мужчинами. Бабушкин отец покинул ее в тринадцать лет. Это тот возраст, когда отец является эталоном для девочки, а он ее оставил. И хоть они и пережили  вместе революцию  семнадцатого года, раскулачивание и уничтожение интеллигенции, нищету, отца это не вернуло. Умер он в двадцать четвертом, при не совсем понятных для меня обстоятельствах. Часть семьи рода Безденежных, к которому относился мой прадед, иммигрировало во Францию. Это были киевские ювелиры. Часть рода, которые владели конными заводами в степной Украине и имели около пяти пароходов в очаковском порту, скорее всего, все потеряли, а остались ли живы не известно. Затем война сорок первого. Эвакуация. У бабушки умирает первый ребенок. Похоронка на мужа, который пропал без вести в самом начале войны. Опять мужчина ее бросил. И хоть он потом и нашелся, осадок, как говорится, уже остался. Бог ей дал еще одну дочку, но жить с этим мужчиной она не смогла. По ее словам, он ей изменил. Когда, с кем, зачем? Я не знаю. Но только  мама Люба мне рассказывала, что ее отец ей на одной из немногих встреч говорил, как сильно любил ее мать и готов был сделать все, что бы вернуться к ней, но она категорически отвергала любые его предложения. Хотя и тут есть много вопросов.                                                                     Новая семья моего деда не нуждалась ни в чем. Но умер он достаточно молодым. Ему было около шестидесяти. Бабушка дожила до семидесяти восьми, а мама не дожила до семидесяти всего полгода. И с ней в тот момент не было мужей, которых она пыталась опекать и брать на себя их тяготы и которые всегда были моложе.  Ее мать, моя бабушка, всегда говорила, что они ее бросят.Не было любовников, которые давали ей деньги на аборт. Не было ее любимого младшего сына, на могилу к которому она ходила. Он тоже оставил ее, променяв на друзей и наркотики. Не было с ней и ее последнего мужа Сергея, моего неродного отца, с которым она прожила тридцать шесть лет, но он ушел от мамы, оставив одну в Германии, куда она его вывезла. Немцы еще шутили, говоря, что это за еврейская семья такая с фамилией Чумак.А приехала она ко мне. К сыну, которого всегда называла жестокосердечным и беспринципным. К тому, которому не нужна помощь, потому что он может сделать все сам и в жизни ему встречаются хорошие люди, не такие, как ее младшему сыну. И вот она приехала в Киев умирать. Ее душа хотела оставить это тело именно там, где она родилась и именно рядом с тем, кому была дорога и кто мог бы проводить ее к началу новой жизни….                                                                                                                                                      Принять маму Любу такой, какая она есть, я смог лишь за год до ее смерти. Принятие родителей – это самый важный жизненный опыт. И только он открывает нам дорогу в будущее.  Мать – это наше прошлое, начало, основа, материальное положение, левая сторона тела. И для каждого – для меня так точно –  принятие матери становится мистическим опытом. Пошло сказать, что это любовь. Это принятие и печаль одновременно. Это прощение и понимание. Это разумность взрослого против эгоизма ребенка.                        Через несколько месяцев ее здоровье резко ухудшилось. Анализ крови был плохим, а самочувствие – еще хуже. Ей сделали несколько переливаний крови, а от химии она решила отказаться. Я поддержал ее в этом, так как совсем не был уверен, что она ее перенесет. Ее немецкий врач сказал, что с таким анализом она может из Киева и не вернуться. Киевские онкологи, увидев ее анализ, в один голос пророчили ей мучительную смерть от отказа почек, но у меня оставалась надежда, что как только она приедет в Киев, мы ее снова подтянем до нормы, как уже делали не один раз. И подтянули, последний раз. Я попросил Ирину поработать с мамой дистанционно. За четыре сеанса ей стало лучше. Она смогла почти спокойно подниматься к себе на четвертый этаж пешком и без отдышки. Но Ирина предупредила меня, что откат назад будет,  поэтому  по приезду сразу к ней. На чем и остановились. Откат начался за неделю до маминого прилета в Киев…

Уход.

 

Когда я приехал в аэропорт, она уже сидела в зале ожидания. Очень уставшая и бледная, даже серая. Такой я ее еще ни разу не видел. И даже тогда я захотел уйти от проблемы, как будто ее не было. Я отшучивался, и в этом состоянии обманчивого веселья  мы направились к машине. По дороге домой она, как всегда, принялась всем присутствующим раздавать деньги: Лиле за будущие сеансы, мне, как она любила говорить, за то, что встретил. Мы бурно обсуждали планы ее лечения и «как там, у них». По приезду домой была традиционная раздача подарков детям. Мы с женой быстро и тихо прятали конфеты, дети в это время распаковывали привезенные для них подарки и выворачивали бабушкины сумки, что бы она ничего не забыла и не увезла с собой обратно. Данька, младший, любезно уступил бабушке Любе свою комнату и временно переехал спать к нам (все равно через несколько дней мы переезжали на лето в арендованный дом в селе). В целом, встреча прошла в теплой и шумной обстановке. Бабушку уложили спать, и наступила долгожданная тишина.                                                                                                       Утром был завтрак, который  я для нее приготовил. Хотелось дать ей то, чего у нее никогда не было – любовь. Простую, безусловную, бескорыстную и не требующую ответа. Но ела она очень мало, ну просто очень. Спустя несколько лет, проводив сеанс Рэйки с отслеживанием, я столкнулся с симптомом патологического отсутствия аппетита у достаточно молодой и здоровой женщины. Так вот, причиной нежелания принимать пищу было глубоко спрятанное нежелание жить, которое возникло у нее в возрасте трех лет. Родители переложили  на девочку раннюю ответственность за ее поступки, требуя от ребенка самостоятельности, к которой  в силу возраста она еще совсем не была готова. А на самом деле они просто не оказали ребенку помощь, которую девочка так ждала, но боялась разочаровать родителей, попросив ее.

Мама Люба ехала в Киев умирать. Ее душа хотела оставить тело именно здесь! И она знала об этом, готовя тело к смерти. И лишь сущность ума иногда сопротивлялась, но у нее не было сил и возможности остановить волевое и целенаправленное желание души. А я все еще хотел ее накормить, делая вид, что могу избежать неизбежного и изменить решение высшей инстанции. И с каждым днем неотвратимость приближалась, указывая на это всеми возможными способами.

На следующий день я отвез маму к Лилии Анатольевне на сеанс Рэйки, который всегда выводил ее из тяжелых состояний. Но в этот раз все было как-то не так. Сеанс длился почти три часа вместо сорока минут. И почти все это время она спала, хотя раньше ее рот не закрывался бы ни на минуту. После этого Лилия Анатольевна, как всегда, провожала маму домой. Идти было минут пятнадцать (это вразвалочку, цепляясь за все торговые точки и ларьки), но шли они почти час. Даже не шли, а ползли и отдыхали на каждой придомовой лавочке. В тот день мама была так слаба, что прямо от дверей рухнула в постель и спала несколько часов. Следующий раз я ее уже забирал после сеанса на машине. Ей было сложно пройти даже сто метров. То, что ее раньше поднимало и давало силы, в этот раз, казалось, высасывало их все.

Аналогичная ситуация произошла и на приеме у Ирины. Перед выходом после Матрикса и аппаратной волновой коррекции мама почти потерял сознание. И с каждым разом она становилась все слабее и слабее. Ирина как-то заметила, что мама сдала, и слегка удивлялась, куда же девался ее жизненный пыл. Думаю, что она все прекрасно понимала, но почему-то в нашей традиции не принято говорить о смерти в лицо.

Был еще и бестолковый поход к врачу. Была пункция костного мозга. Был анализ крови, по которому без расшифровки, а просто по цвету, было понятно,  что с таким не живут.  Была никому не нужная консультация у профессора, которая развела руками и предложила поколоть витамин В12, что я и так уже делал несколько дней.

Самым  сложным для меня было взять на себя ответственность за принятые решения. Перестать обманывать себя, что все может быть хорошо,  что мама сможет улететь назад в Германию и избавить меня от необходимости быть свидетелем ее смерти.

Иногда мне казалось, что ей становиться лучше. Я хотел так думать и думал. Я свозил ее в Гребенки, куда на лето выезжала моя семья. Она была искренне рада вниманию внуков. Сидела на солнце, лежала на траве, но ничего не ела и в основном спала. Она не капризничала. Истерил я. Я уговаривал ее кушать, поил фрешами, готовил для нее деликатесы. Настаивал. Говорил, что ей необходимо уехать назад. Но на все мои эмоциональные речи у нее была одна реакция – она засыпала. Именно в один из таких дней, войдя к ней в комнату пригласить на завтрак, я увидел маску смерти на ее лице. Я увидел то, о чем говорят, но что я еще никогда не замечал. Хотя моя бабушка и умерла при мне, но я не обращал внимания на изменения в ее лице. А здесь… Это было как вспышка.  Мамин нос заострился. Он таким никогда не был. Ее лицо походило на лицо покойника. Смерть уже стояла у маминого левого плеча и держала ее за руку. В этот день я окончательно понял, что уже никто никуда не улетит. По дороге на работу я обзвонил двух ее подруг. Объяснив ситуацию, попросил их приехать к маме. Следующего раза уже может и не быть.

Они приехали. И в этот день мама просто воспряла. Она общалась, принимала наше внимание всем телом. Я приготовил обед. Мы все поели и были счастливы. А счастье мамы было безмерно. Главной  ее эмоцией была гордость за меня. В ее жизни остался хоть один человек, которым она могла гордиться. Последнее, что она сказала своим подругам – ее сын станет великим человеком. Ну что ж, будем над этим работать.

На следующий день приехала жена. Мы сидели за столом, как вдруг мама начала просить у нас прощения и разрыдалась. Она просила не отправлять ее в Германию в таком состоянии. Было море слез и чистое сострадание. В такой ситуации я мог только облегчить и ускорить уход души из этого тела. Символов было всего несколько. Но они сделали расставание души с телом быстрым, естественным и безболезненным. Мама ушла за четверо суток. Сознание постепенно оставляло ее. Я выполнял мамины просьбы, покупал заказанные ею продукты. Но она ничего не ела, лишь благодарила.

В один из последних дней мы сидели с мамой за столом. Взгляд ее был затуманен, как вдруг глаза засияли, правая рука начала выстукивать ногтями дробь по столу, тело собралось, и она сказала: «Не волнуйся. Все у нас будет хорошо». Взяла меня за руку и с силой сжала ее. После этого глаза снова потухли и уже насовсем.

Время перестало для нее существовать. Она не понимала, приехал ли я с работы или уезжаю, вечер сейчас или день. В последнее ее утро я отводил ее в туалет. Она была так слаба, что с трудом переставляла ноги. Тогда был день  рождения моей жены, и я рассчитывал вечером ехать за город. Еще одной причиной уехать было желание переложить ответственность присутствия в момент смерти на кого-нибудь другого. А пока я уехал на работу, предварительно договорившись с Лилией Анатольевной о том, что она подменит меня ночью. Тогда я еще надеялся проскочить мимо смерти. Но, я вам скажу, смерть не спешит, у неё достаточно времени. Она умеет поджидать.

В этот день я планировал приехать домой к пяти вечера, чтобы к восьми быть в Гребенках. Не вышло. Лилия Анатольевна была задержана работой, а я, «держа маму в руках» и делая ей Рэйки, понимал, что это последний ее день в этом теле на этой планете. Я ощущал, как слой за слоем у меня в руках распадается жизнь. Я осознавал разрушение её многомерного тела. В моих руках гулял ветер, постепенно унося жизнь. Ветер, вихрь и холод. Я был с ней, а она со мной.

К семи вечера мы доехали до дома. Ничего нового не произошло: жизнь стремительно покидала тело. Но мама была одновременно слаба и счастлива. Она увидела Лилию Анатольевну и ее лицо озарилось каким-то сиянием.

- О! Лиличка! Вы! Что будем делать?!

- Спать! Будем спать! – как всегда четко и точно отреагировала Мастер.

- А, спать. Будем спать. Да! Но сначала пить. Хочу пить. Чай.

В душе у меня возникло желание улизнуть. Закрыться. Спрятаться. Пусть это все произойдет без меня. Я хочу переждать. Замереть. Просто исчезнуть. Но Мастер не давала мне замереть и впасть в ступор бездействия. Она со свойственной ее натуре активностью  взялась за подготовку к проводам души из этого мира. Свечи, благовония, четки и еще много всякого было разложено по своим местам. И хотя я уже понял, что к жене сегодня не уеду, надежда оставалась, хоть и призрачная. И в восемь вечера звонит жена. Я рассказал ей о том, что все плохо,  но я привез Лилию Анатольевну посидеть с мамой. На что она сказала: «Ну куда же ты поедешь. Конечно оставайся». И я остался.  Делал чай.  Остужал его.  Поил им тело, в котором уже вовсю бушевал всепоглощающий огонь смерти, вызывавший жар и жажду. Ходил за водой в бутылках со спортивной пробкой,  чтобы поить тело в лежачем положении. Мама часто дышала и с трудом переворачивалась со спины на живот, ища удобное положение.

Пели Маха Мантру. Агония почти прекращалась. Дыхание выравнивалось. Спазмы мышц исчезали. Около двух часов ночи Мастер ушла домой, оставив меня одного. Еще один раз сознание вернулось в тело,  мама попросила пить и узнала меня. В этот миг мы простились. Тело ее стыло. Огонь уходил, унося душу,  а тело начал сковывать холод. Оставалось лишь резкое дыхание со свистом и выдох со стоном. Но это был не стон, а рефлексы умирающего тела. Маха Мантра делала свое дело. К семи утра все,  что удерживало остатки жизни в теле, исчезло. Догорали свечи. Все.

Около семи тридцати позвонила Лилия Анатольевна и, как здрасьте, сказала: «Почему не разговариваете?  Мама Люба спрашивает,  почему вы с ней не разговариваете? У нее все хорошо: тела нет, боли нет. Ей очень легко. Поговорите с ней.  Не надо вслух. Про себя. Мысли дойдут и так. Говорите. Ментальный уровень».

Вот,  как-то так все и произошло. Дальше были будни. Милиция, протоколы, санслужба. Тело просто замотали в простынь, на которой оно лежало, и вынесли. Был морг и вымогательство персонала за украшательство тела. Были мужики из ритуальной службы, желающие сбить денег сверху на чувстве вины живых перед умершими. Не вышло. Обиделись. Сказали, что не по-людски. Согласился, но денег не дал. Была мамина подруга, которая не поняла таких бедных похорон и без рыданий и покинула нас сразу после кремации.

В общем, всякие мелочи, которые не имели ровным счетом никакого значения. Был отец, которому я звонил сразу после смерти мамы. Он рыдал и пускал сопли. Был, как всегда, наигранно печален и озабочен. Я не мог принять его слез. Они были совсем не настоящие. И хоть прямой его вины в маминой смерти не было, но он знал, что именно его уход от мамы послужил тем механизмом, который запустил необратимые процессы. Он в принципе ничего нового не сделал. Все как всегда. Просто бросил. Но в этот раз его никто не стал возвращать. И хоть их тридцать семь лет вместе были не сладкими, это предательство было последним.

Это даже не предательство. Жизнь с мамой была не сахар, хотя все делали, что хотели, а она тащила всех на себе. А он брыкался, но ехал. Возмущался, изменял, но ехал. У него не было воли поменять что-нибудь самому. И даже в тот последний раз они не просто разъехались, а он ушел к другой тетке втихую. Очень боялся моего осуждения, но услышал от меня лишь то, что вправе решать сам, так как он уже большой мальчик,  это его жизнь и свой выбор он сделал. Знала ли мама об этом? Понятия не имею. Но вслух она беспокоилась о нем, говорила, что кому же будет нужен этот старый козел, кроме нее. Иногда рассказывала, что он приходил помогать ей с компьютером, а она кормила его обедом.

Но я видел, что вид у него был виноватый и слегка побитый. Мне было достаточно нескольких мгновений в скайпе, чтобы понять это. А подтверждением того, что жена была ему безразлична, как собственно и все люди, был его последний визит в Киев через год после маминой смерти. После его отъезда мы уже толком не общались. Но об этом в другой главе. А пока… Были похороны. Кремация. Как этого хотела мама. Никаких захоронений. Только развеять прах по ветру.

Мы устроили красивые небесные похороны. Дети собрали полевых

Цветов, и прах бабушки Любы был развеян нами над речкой. А часть праха по счастливой случайности уехала в Индию и была развеяна над великой рекой Ганг. Вот так!

Но если вы думаете, что со смертью мамы все закончилось, то вы глубоко ошибаетесь. Самые существенные изменения в моей жизни только начнутся.

Поехали!

Прошлые части

Аптекарь, судья, бобер и сова

Аптекарь, судья, бобер и сова (продолжение)

Холодинамика. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

%1$s: 1 комментарий

  1. Уведомление: Первая память. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова» — Школа интегральной нумерологии

Добавить комментарий