Перейти к содержимому

Первая память (ч2). Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Каким бы странным это не казалось, но правда об отцовстве меня не интересовала никогда.Я уверен, что никто из моих родственников в это до конца поверить не может. И тем более в это не может поверить мой отец Сережа.

Я не люблю слово «отчим». И не просто не люблю, оно мне противно. Я его даже выговаривать не хочу. От него просто воняет, от слова этого. Отец и все. А родной или нет, удачный или неудачный, плохой или хороший – это другое. Всё, что происходит в нашей жизни, не случайно. И из всего мы можем извлечь для себя пользу, опыт и знания. Случайностей не бывает. Мой отец научил меня очень многому, и всё, что я от него взял, мне пригодилось. Другой вопрос: как он это делал… Сразу оговорюсь – ничего страшного или противоестественного. Главное, что было желание давать, а у меня –  получать. Как говорят, «не оскуднеет рука дающего». Ну и великий Конфуций тоже по этому поводу хорошие слова сказал. По-китайски весьма непонятно, зато по-нашему очень доходчиво: «Напрасно обучение без мысли, опасна мысль без обученья».  Так что был бы товар, а покупатель всегда найдется. В этот раз нашелся я. И ни капли не жалею.

В нескольких семейных стычках мне говорилось, что хоть он мне и не родной отец,  но… Вот это меня обижало больше всего. Я не мог понять, как он не осознает, что для меня он самый настоящий отец, другого мне  не надо и искать я этого другого не буду никогда. И скорее всего, эта его глупая уверенность, а точнее  неуверенность в себе не позволила нам по-настоящему сблизиться. Некая дистанция осталась навсегда.

Так вот, с этого момента у меня появился отец. По началу, правда, это был Дядя Сережа. Чуть позже я в шутку называл его Сергеем Борисовичем, при этом коверкая букву «р». Получалось «Сыгей Богысовыч». И вот, как-то в один прекрасный день, мне предложили называть его папой. Предложил он сам в одно воскресное утро. Я прямо как-то стушевался, но внутри мне стало необыкновенно тепло и уютно от этого предложения.

Вскоре изменилось многое, но сперва поменялась моя фамилия. Я стал Виталиком Чумаком. Мой сосед и друг детства Вовка интересовался, конечно, такими изменениями в моей личной жизни. Я многозначительно и пространно отвечал ему, что, мол, у меня вообще три фамилии: первая была Добряков, в честь того дядьки, который был мужем моей мамы, когда я родился; вторая – Лещинский, это от того, что моя мама развелась и взяла фамилию бабушки (тогда я не понимал, почему именно бабушки);  теперь же я Чумак, потому что у меня есть отец и у него такая вот фамилия. Ну а на резонны Вовки о том, что, наверное, это не мой родной отец, я рассказывал, что он, отец, самый что ни на есть родной, просто мама с ним разошлась, сошлась с другим, а потом опять сошлась с этим. Так что все в полном порядке. Маме я тогда верил, и  эта история выглядела правдоподобной. В то время этого было достаточно. Всегда были более важные дела, чем вопросы никому не нужного родства, и тема быстро угасала.

Так что рос я теперь с отцом, а у него был мотоцикл Ява. Наверное, это было круто, но я его, мотоцикла, опасался. Скорее всего, дело было не в мотоцикле, а в уверенности. Даже не уверенности, а веры в спину того, за кем я сидел, когда ехал на этой самой Яве. А вот веры-то как раз и не было. С отцом мне было некомфортно. Возможно, во мне взыграло чувство ревности, возможно, нежелание делить территорию, возможно … много всего разного. А пока мне просто некомфортно.

Однажды, оставшись дома с отцом, я как всегда занимался важным делом – заправлял ленту в магнитофон. У нас была просто обалденная магнитола производства Рижского завода. На ней можно было принимать радиостанции и записывать на ленту всякую музыку, а главное – на ней можно было поймать Первый Общенациональный канал Телевидения СССР. Мне было интересно записывать взрослые песни. Взрослыми песнями я считал все песни не из мультиков и детских фильмов. А слушал я тоже весьма взрослую музыку: Абадзинского с его «Глазами напротив» (это потом, много лет спустя ее перепел Киркоров), Карела Гота, Дина Рида. Эти имена уже просто древность, как и многое из того времени (в том числе и аббревиатура страны, которой нет, но еще многие поколений будут продолжать в ней жить, даже не догадываясь об этом). Так вот, я по какой-то причине остался дома один на один с отцом. В квартире стояла какая-то гробовая тишина. Отец был в большой комнате, а я – в маленькой, возился с магнитофоном. Это происходило где-то в первом полугодии нашей совместной жизни. Точно помню, что брата еще не было, а бабушка была на работе. Мама тогда тоже еще не потолстела, это я точно помню, потому что когда она резко похудела, у меня появился младший брат. Зачем, собственно, нам он понадобился, я так и не понял. Но от моего непонимания  ничего не менялось, и жить пришлось всем вместе. Но до этих событий еще около двух лет. Была еще поездка на море, катание на велосипедах и много всякой ерунды…

Так вот, стою я, значит, на табурете и заправляю ленту в механизм магнитофона… В квартире стояла полная тишина. Мне казалось, что я остался один. Но нет – я знал, что в соседней комнате есть чужой. Не враг, а просто чужой, которого оставили за мной наблюдать. И вот – о ужас – это случилось. Сначала тихие шаги, а затем и он САМ. Он появился в дверях, но я, как зверь, почувствовал отсутствие опасности. Ее не было. Была неуверенность и любопытство с его стороны. А он подошел ко мне и начал помогать заправлять магнитофонную ленту в механизм. Моя извечная робость перед неизвестным полностью меня парализовала. Я выслушал его краткие рекомендации о технике заправки ленты, дождался, когда он меня покинет, и продолжил свое дело. И чего мне было помогать? Я уже несколько лет пользовался этой магнитолой. И ничего, живой, и она тоже, собственно, в порядке. Чего было приставать ко мне по таким мелочам?

Очень интересная штука – взаимодействие.  Страх притягивает страх. Робость притягивает робость. Но жертва всегда найдет своего палача, и они обязательно встретятся. И не будет в мире места, в котором они смогут спрятаться друг от друга. Таков закон, и еще никто из живущих не смог его нарушить.  И никаким исключением я, конечно же, не стал, а этот страх взаимоотношений я смог изжить лишь после сорока, через год после смерти мамы. Но изжит он был основательно, выдернут с корнем, и подтверждение тому получено! А пока…

Вообще-то, наполеоновские, а точнее маниловские планы строил я всегда. Без них я просто не мог жить. Жизнь – это полный приметив: если чего-то не имеешь, то придумай. Не получилось – соври. А если трус или неудачник, то врать и придумывать приходится постоянно. Главное, не забывать  кому, что и когда ты говорил. Тут как на войне: наступил на мину и ...

Но мне везло, и моя настоящая личность покрывалась с каждым годом все новым и новым слоем. Вы не думайте, что я придумывал себе какие-то истории или выдумывал новые личности, как в детективах. Нет. Я просто в собственной душе давал своим не очень чистым поступкам приятные и мотивированные оправдания и объяснения. Ну, вы поняли, сам себя не похвалишь – весь день как обосранный. Ну и так далее...Можно подумать, что я излишне уж придираюсь к себе и своему детству, но мне очень хочется показать истинные причины мотивации поступков, которые мы все совершаем, точнее, которые совершаются как бы сами по себе.

Но самое обидное во всей этой ситуации то, что и это наше "индивидуальное" качество от нас с вами не зависит. Первый раз я серьёзно столкнулся с этой проблемой, когда моей старшей дочке было восемь... Но об этом чуть позже. А пока постараюсь точно передать то чувство, которое заставляло меня врать и юлить, наверное, лет эдак тридцать с небольшим. Это странное чувство угодить всем и подтверждать их правоту. Не мою, а ИХ. Сказать то, что хотят ОНИ. И не важно, что это не мое желание, не мои настоящие чувства. Это все не важно. Я скажу вам то, что вы хотите услышать, только не приставайте больше ко мне, оставьте меня в покое. Это и только это являлось истинной мотивацией большинства моих социальных действий. Со стороны могло показаться, что я редкостная скотина, и подтверждением тому был случай, который не назовёшь ничем, кроме как  удачным наступанием на мину. Это было, как и всегда, после очередной семейной ссоры с криками, руганью и валерианой. Бабушка наехала на отца, мама его защищала, но не очень: бабушка же все-таки ее мать. Отец был по обыкновению вспыльчив, причиной чему служило легкое опьянение (если бутылку пива можно было назвать опьянением), ведь выпить он любил, и с такой свекровью это не удивительно. А жена его, мать моя, одной задницей на двух стульях сидеть явно не умела, и с одного из них всегда падала. Очень ей сложно было принять решение на виду у всех. А за нее это решение было принять некому. Вот, собственно, и внутренний конфликт интересов, который разрешился только со смертью бабушки, в возрасте восьмидесяти одного года. Но до этого пока далеко. Много еще истерик и припадков случится в нашей семье, но мое состояние было одинаково всегда: только бы меня не втягивали, а то я могу порваться от невозможности сказать всем то, что они хотят от меня слышать. Но вот на следующий день, когда замолчали пушки отец ушел на работу и наступило перемирие, бабушка начала рассказывать мне, какая сволочь мой папочка и как он всех ненавидит. Да если бы он мог, то потравил бы всех нас мышьяком, благо она, бабушка, вовремя узнав об этом, смыла килограмм той дряни в унитаз.

Тут хотелось бы внести некоторые пояснения касательно всякой дряни в нашей квартире. Ее было у нас много. И вся она была нужна для укорачивания жизни нашей бабушки. В общем, всё что делал отец в квартире, было ей на смерть страшную и, несомненно, мучительную. Так вот, папа иногда занимался проявкой фотопленок. Работал он в НИИ, который занимался анализом нефти и какой-то еще ерунды. Пресловутый мышьяк как раз был оттуда. Но пока не о нем, а о проявителе для пленок, который отец растворил и поставил на кухонный комод остывать в бутылке темного стекла с наклейкой "Лимонад". Это была его стратегическая ошибка, потому что когда с кухни все ушли, туда тихо и с навыками опытного разведчика пробралась бабушка. И как можно было догадаться, именно эта бутылка не могла оставить ее равнодушной. В общем, бабушку не оставляло равнодушной все, что делал отец. Как-то раз он сидел на кухне и пил чай. Вошла бабушка. Сделала страшное лицо, выражавшее прозрение с призрением, и, смотря на отца прошипела: «Кофе пьешь втихаря от всех, а мне не предлагаешь, подлец».  Он ей: «Екатерина Ивановна, это же чай!» Увидев этот чай, она взмахом руки перевернула так невзначай его чашку и, уходя, с победной интонацией в голосе сообщила ему, что он, подлец, кофе уже выпил, а чаем может подавиться... Вот такая она была у нас женщина. Герой труда всё-таки. Как вы могли уже догадаться, из спрятанной от бабушки бутылки она и отхлебнула. Но почувствовав неладное, выплюнула смертельный для нее яд, так и не успев отравиться как следует. Но текста было много...

А с мышьяком было и того веселее. Отец принес домой килограмм химически чистой лимонной кислоты. Мы ее добавляли в чай и думали, что пьем  его с лимоном. Лимонов-то не было, а буряки были, но чай с буряками пить было не интересно и не вкусно, поэтому мы его пили с лимонной кислотой. Ну и как на любом химическом лабораторном продукте, на упаковке имелся химический состав, где указывались примеси, в которые входил и мышьяк. Было его там нуль целых и много нулей тысячных грамма на этот несчастный килограмм чистой лимонной кислоты. Так вот, именно этот килограмм чистого мышьяка бабушка геройски смыла в унитаз, спасая наши несчастные жизни от мучительной и медленной смерти.

В тот день бабушка, лежа у себя на кровати, менторским тоном начала просвещать меня на предмет подлости моего папочки. А я в этот самый момент, естественно, поддержал ее правоту и громко так на всю квартиру подтвердил, какая сволочь мой папочка и что бабушка, несомненно, права. Но упустил я то, что на кухне была мама, которая все слышала. И на ее вопрос о том, действительно ли я  так считаю, я, конечно же, ответил, что это я так, поддержать беседу, а бабушка старая дура, чего мне с ней спорить, лучше согласиться. Тут мне сказали, что на бабушку так говорить нельзя, что она человек старый и опытный, но может ошибаться. Тут меня это все достало. Все у всех хороши, только все друг на друга бросаются, а я тут и к умным и к красивым, а порваться не хочу и не могу. Остается только промолчать в ответ и тихо уйти заниматься своими делами, что я и сделал. Вот тут и моя задница смогла промахнуться и не попасть ни на один из заготовленных ранее стульев. Бывает...

Пока была жива бабушка, взрывоопасные ситуации били в нашей семье ключом. Фонтан эмоций не иссякал: он назывался не иначе как фашистом, она была  облита компотом, кидалась на него с криками “Алкоголик!” и была уложена на пол коридора, прямо на спавшую там собаку. Кто визжал громче, было уже не ясно. В особо тяжелых случаях семидесятилетняя старуха бросалась в рукопашную на мерзавца, сделавшего несчастной ее дочь и внуков, и бывала уложена на кровать. Надо отдать им обоим должное: характер у них был еще тот. Гвозди могли жевать и кислотой запивать. Ну, в общем, было у нас не скучно. Хотя, надо признать, по отдельности они оба воспринимались весьма и весьма положительно.

Бабушка, как я уже упоминал, была заслуженным работником торговли, причем с медалью. Когда я подрос и пошел в первый класс, она снова начала работать. Когда бабушка была при деле, спокойней было всем. Но причина ее спокойствия была скорее не в занятости, а в наличии заработка: деньги, точнее их наличие, были гарантией ее морального спокойствия и покладистости. Они делали из нее человека, а не постоянно сварливого представителя вида homosovetikus. А торговала она либо квасом из бочки, это было летом, либо мороженым, либо всякими соками-водами-сигаретами и немного колбасами. Мне больше всего нравились воды и мороженое. Ее будка стояла на улице у магазина, и пробегая мимо, я частенько вытаскивал из холодильника мороженное и открывал по бутылочке лимонада для себя, а также  своих соратников по пробеганию. Но самым главным была мелочь... Самая настоящая – достоинством в пятнадцать копеек. Сгребая горстку мелочи с прилавка, я бежал в игральные автоматы по соседству. Там были автоматы "Морской бой", "Автогонки" и всякая прочая ерунда. Потратив все, я счастливо возвращался к бабушке и помогал ей в нелегком торговом деле. Ведь покупатели были все через одного сволочи, а еще через одного ее явно не любили и косо на нее смотрели, а оставшиеся были просто проходимцами, которые норовили испортить ей и без того тяжелую жизнь. Но мне-то было весьма неплохо. Думать о том, что все мои удовольствия высчитываются из бабушкиной зарплаты, я стал многим позже. А пока рядом было еще одно занимательное место – кинотеатр, где работал отец. Начинал он там с простого киномеханика и доработался до главного инженера со своим кабинетом под аппаратной. И в этом кинотеатре с гордым именем "Звезда" я и проводил кучу времени. Собственно, "Звездой" его никто не называл. Он был просто "Зірка". Именно в этом месте  я первый раз получил так необходимое мне молчаливое одобрение и признание моей состоятельности.

В тот день мы крутили "Золотого теленка" с Юрским в главной роли. Надо сказать, гениальный фильм, собственно, как и само произведение. И вот в этот вечер в аппаратной я остался один. Все киномеханики пошли пить пиво,  а кто и вовсе смылся с работы. Время было около одиннадцати ночи. Киноустановки стояли у нас новые, чешские. Киноленту перед показом склеивали по четыре-пять частей. Каждая часть – десять минут. Так что мне необходимо было сделать только два-три перехода с поста на пост (ну это так у нас, профессиональных киномехаников, киноаппараты называются). Раньше это было сложнее: кроме заправки ленты в аппарат и последовательного нажатия трех кнопок, необходимо было еще и предварительно вручную раскрутить маховик перед запуском двигателя, а после этого – так же вручную открыть заслонку, чтобы подать проекцию на экран. А позором для киномеханика считалось запустить «крокодила». Крокодил – это часть ленты, которая находится после метки в последней части склеенной копии и перед началом новой части. Эта пустая часть – ракорд – и была тем самым крокодилом. Она была необходима для того, чтобы заправляемая в аппарат лента не состояла из кадров фильма. Если киномеханик вовремя не успевал запустить второй аппарат и выключить первый, на экране появлялось пустое изображение с мелькающими крестиками и точечками. Все это еще и шипело. Так вот, мне предстояло самостоятельно совершить переход с поста на пост и не запустить крокодила в зал. И это на фильмокопии четвертой категории – старой и сухой ленте с множеством склеек из-за ранее случившихся разрывов.

И вот, в самый напряженный момент моей самостоятельной работы по переходу с поста на пост, в аппаратную поднимается отец. Он все время сидел у себя в кабинете на первом этаже, а в самый ответственный момент решил подняться наверх и посмотреть, как там всем работается. Я был весь во внимании. Глаза не моргали и напряженно всматривались в экран, чтобы не пропустить эту чертову метку, которая появится в правом верхнем углу экрана всего на одну двадцать четвертую секунды. Потом я должен зажечь лампу, запустить двигатель,  после обнаружения второй метки  открыть заслонку другого аппарата и без визуальных помех продолжить демонстрацию кинокартины. Во как! И в этот самый ответственный момент в истории мирового кинопроката я  спинным мозгом ощущаю его!  "Всё! Всё пропало!" – успевает промелькнуть у меня в голове. Больше меня до конца дней кинематографа не подпустят к киноаппаратам, а тем более к склейке пленки. Но тут случилось чудо: застав меня за важным делом без помощников, увидев, как я с сумасшедшей уверенностью в глазах и руках напряжённо высматриваю метки на экране, он лишь спросил, не нужна ли мне помощь, а после удачного перехода на другой пост  уточнил один ли я. Я сказал, что один, все остальные ушли на пиво, а я и сам справлюсь. Он ничего не сказал и молча вернулся в свой кабинет на первом этаже. Он был горд за меня, ну и за себя тоже, но не мог это произнести вслух. Демоны и ангелы борются в нас постоянно, и лишь перед самой смертью можно сказать, кто из них выиграл. Правда лишь в том, что мы всегда в проигрыше.

Так вот, склейка была важна тем, что втихую можно было вырезать пару кадриков. Я любил порезать американские фильмы. Особенно фантастику. Из этой вырезанной пленки можно было сделать крутую закладку для учебников. Как позже оказалось, мои закладки для учебников приносили вреда для мирового кинематографа не больше, чем моль на сталелитейном комбинате. А вот когда в восемьдесят пятом году на экранах нашей великой родины вышел польский фильм "Новые амазонки" (в оригинале "Секс миссия"), кинозалы ломились, в кассах были очереди. Всех, кому до шестнадцати, не пускают. Даже сейчас рекомендую посмотреть. Классная была комедия. Как мне позже рассказывали поляки, на польском он был более провокационным, чем в русском дубляже. Многие эпизоды вырезала цензура, но даже после работы цензоров кое-что осталось. А осталось самое главное – сиськи и голые тетки с классными фигурами. Это было именно то "до шестнадцати". И вот тут-то в дело вступилась народная цензура. Народный контроль не мог допустить такого разврата в стране победившего социализма, и некоторые копии уменьшались на неподдающееся контролю количество минут. А самым ответственным элементом народного контроля оказались самые ответственные киномеханики. Именно они вырезали наиболее развратные эпизоды фильма на слайды и тем самым не пускали разврат в массы. Поговаривали, что некоторые копии уменьшались минут на двадцать, что, собственно, не очень радовало зрителя, который желал ознакомиться с этим самым развратом полностью!

Отец, будучи  главным инженером кинотеатра, строго следил за порядком в массах. А порядок на вверенной ему территории упорно нарушался местными малолетками, желавшими приобщиться к взрослому разврату. Именно таких элементов отец и отлавливал. Без драк не обходилось! Он, как ищейка чующая добычу, наматывал круги вокруг здания кинотеатра и вынимал пацанов из разных углов и черных ходов. В общем, это была борьба с мельницами, так как минут через двадцать после начала фильма какой-то "засланный казачок" умудрялся все-таки открыть дверь пожарного выхода и впустить в зал контрабанду. Но отцу нравился сам процесс разгона митингующих, а когда страсти на входе у контролерши стихали, он честно направлялся к себе в кабинет и особо не реагировал на пробравшихся в зал тихушников. Сеанс-то уже начался... Но для меня это не имело никакого значения, так как я уже раз двадцатый смотрел этот фильм с самого Олимпа – киноаппаратной. Там я был просто Бог!

Вот так я и жил между бабушкой и отцом – в прямом, переносном и перебежченском смысле, а мама была где-то посередине. И так было до самой смерти бабушки в девяностом году. Но давайте не так быстро.

Болел я часто. Кашлял. Как собака. Лаял. Мог зайтись среди ночи и…понеслась!

Бабушка Катя в войну была медработником нижнего звена – медсестрой. А это уже диагноз, даже в наше продвинутое время. Именно поэтому она всегда знала, как и кого лечить. Именно так и случилось в один из зимних вечеров, когда у меня текли сопли. Было предложено закапать в мой нос несколько капель свежего лукового сока. Закапали. Я ору (а орал я знатно). Нос заложило совсем. В мозгах запах лука, который я терпеть не могу. Цель достигнута – сопли не текут, но и нос не дышит. Ночь удалась. Этот и похожие случай в будущем сформировали весьма стойкую парадигму: доверяйте лечение профессионалам! Они прикончат вас быстрее, чем любящие родственники. Да, родственники пытались, но когда за дело взялись доктора, все пошло гораздо быстрее!

Собственно, мою жизнь до пятнадцати лет можно было описать одним словом – болезнь! Чего только со мной не делали!Если я пил много жидкости (по версии бабушки), то меня водили на консультацию. Если я пил мало – меня тоже вели на консультацию. Косолапил – вели на консультацию. Не косолапил – находили плоскостопие и назначали ортопедические стельки. После очередного лечения я получил хронический лимфаденит, и меня, как вы можете догадаться, снова лечили. Все ноу-хау лечебных кабинетов я испытал на себе. Но в этой борьбе должен был быть победитель, и он нарисовался…

Годам к девяти семейные войны имели некоторое обострение. По сути, они не прекращались никогда. Они утихали на некоторое время. С появление моего младшего брата воцарилось некое перемирие. Точнее – понижение градуса вражды. Бабушка Катя работала. А когда она работала, в нашей квартире температура вражды падала. Чем реже встречались отец и бабушка, тем тише и спокойнее было. А если бабушка уезжала к своей родной сестре в Москву на пару месяцев, наша квартира становилась курортом для всех. Но глобально болеть это мне не мешало, и в моей жизни наступил момент, когда кашлять я не переставал, несмотря на обилие лекарств. И самый страшный кошмар моей жизни наконец-то приобрел весьма видимый и осязаемый конец: маме выписали ордер на мою госпитализацию. Диагноз – пневмония. И понеслось! Хотя, я вам скажу, в больнице было не так уж и плохо. Кормили, телевизор был. Нам даже иногда разрешали смотреть фильмы после отбоя. Болеть было хорошо и весело! Правда, жопа болела от большого количества уколов, но это была сущая ерунда. У нас были ночные вылазки в коридор с целью попасть в комнату, где хранились лекарства, и стырить витаминки. Нужно отдать должное нашей шустрости – никто не пострадал! Мама и бабушка носили мне вкусную еду. Я быстро забыл, как в первые несколько дней со слезами на глазах стоял у окна карантинной  палаты и высматривал родичей. Эта больница оказалась нестрашной, в отличии от той, в которую я попаду несколькими годами позже для удаления гланд. А пока по порядку, который уже стал редкой птицей в моем литературном изложении. Лечили меня основательно. Кашель прошел. Легкие чистые. Заканчивалась четвертая неделя лечений. Дело близилось к новому году. Пора выписывать! Выписали. Новый год отметили. Не прошло и двух недель, как вернулся кашель. Скажу честно: я не помню, чтобы я кашлял как-то неестественно сильно (на подобный кашель своих детей мы с женой даже не реагируем: сделали баночный массаж, дали «гомеопатию», и на следующий день – в школу), но кашлял. Мама и бабушка снова в панике. Ничего не помогает – ребенок болеет. Срочно спасать. И через неделю я снова в той же больнице, снова в карантинной палате, где подхватываю ангину. Начинает болеть горло, на второй день поднимается температура. Кашель проходит, зато болит горло и во рту жарко. Начинаются антибиотики. У меня обнаруживают стафилококковую интоксикацию. Мне ставят капельницы. Бабушка Катя прибегает в больницу со своими трофейными одноразовыми иглами, черт знает откуда взявшимися у нас в квартире (в то время про что либо одноразовое не слышал никто), американскими, как говорила бабушка, потому что было написано по-английски, и учит медсестер, точнее, проверяет их умение и навыки меня лечить. Проверив все и доверив меня в цепкие лапы эскулапов, покидает медучреждение.

Капельницы продолжаются. Состояние не улучшается. Хотя я лично чувствую себя весьма неплохо. Принимают решение для поднятия иммунитета влить мне плазму крови. Зачем – не понял, но влили. Мама очень тогда гордилась, что кровь для меня сдавал отец (который отчим). Но это звучало как-то виновато, а я не понимал, где здесь геройство. Для меня не было разницы сдать кровь или желчь, тем более что нам разрешали принимать участие в желудочном зондировании для извлечения этой самой желчи из нутра наших друзей по болезням с гастроэнтерологическим уклоном. А что, трубка изо рта торчит, по коридору мы их гоняем, приседать заставляем, желчь извлекаем! Весело? Весело! Если не думать, какое количество лекарств и антибиотиков я получил за эти месяцы.

Моя цель – это не описывать в деталях, как я страдал или как меня лечили. Цель вышесказанного – понять, что дело было не в болезни или плохом иммунитете (хотя мой физический план набирал всего два бала, что и сказалось на моем здоровье), а в тех эмоциональных условиях, в которых я рос. Все, чем я болел, являлось отражениям того, в чем я жил, а то, что здесь описано, является стержнем того, на что будут нанизаны будущие и прошлые события. И, поверьте, одним рождением это не обойдется.

После этого отступления я думал продолжить описания моих болезней и их лечений (из этого мог бы получиться неплохой реперториум ), но передумал. В моей жизни будет  еще много интересного и поучительного,и болезни, поверьте, здесь не самое интересное. Они тут лишь для констатации факта. Вот тогда фактом и ограничимся. А факты следующие: после ангины и стафилококковой интоксикации сердце стало как у старика. Бегать  нельзя, играть в подвижные игры нельзя. Сидеть и не шевелиться на лавочке во дворе дома. Как следствие – кардиологический санаторий на два месяца. Через некоторое время после возвращения домой – удаление миндалин. Ооо! Это было вершиной медицинского гуманизма и профессионализма. Вместо десятиминутной операции в два щелчка специальными ножницами, меня мурыжило восемь практикантов и хирург. Каждая моя миндалина была разделена на четыре части. В каждую четвертую мне кололи новокаин и по одной выдирали. И так восемь раз. После этого хирург одним легким движением соскоблила мои аденоиды из носоглотки со звуком трескающегося льда и, запрокинув мне голову, передала меня медсестре для самостоятельной транспортировки меня в палату. Было больно. Говорить не получалось. Через три дня стало лучше. Бегали с пацанами подсматривать в операционную, как нашему приятелю по палате равняли носовую перегородку, а по простому – ломали нос, но нам было интересно. Самым смешным было наблюдать за последствиями такой операции: тот, кому равняли перегородку, ходил после операции с клоунским носом, но не поверх носа, а под ним, и дышать приходилось ртом.

Спустя много лет я осознал, что проведенное мною в больницах и санаториях время было одним из самых счастливых. Конечно, я скучал по маме, скучал по вкусным отбивных с вермишелью (не о макаронах! Это была именно – ВЕРМИШЕЛЬ), но это было где-то сверху. Это ощущение было чем-то призрачным, всплывающим на волнах чувств, оставляющим некий намек о том, что скучать нужно, но быстро проходящим, ибо счастье было здесь. Здесь все были честными. Здесь не было места лицемерию и обману. Здесь был свой мир. И мы все принадлежали к единому клану «выздоравливающих». В этих, казалось бы, жутких местах, где витает дух болезни, я был здоровее всех здоровых.

Впереди еще оставался прокол перегородки гайморовой пазухи длиннющей иглой и удаление подмышечных лимфоузлов с подозрением на лимфогранулематоз, при котором больше полугода не живут. Но биопсия дала отрицательный результат, а причиной оказался очень образованный доктор, который назначил прогревание подчелюстного лимфоузла. Из этой ситуации я вынес один из главных уроков, преподнесенных мне доказательной медициной: если вы к ним обращаетесь, без диагноза вы не уйдете, а лечить вас будут до конца, и, скорее всего, до вашего!

Итак, как вы уже догадались, я выжил!

К своим пятнадцати годам я представлял из себя глисту в глубоком обмороке: ножки и ручки тоненькие, грудная клетка плоская, спина с кифосколиотической осанкой (это такая осанка, когда криво по всем осям) и большие торчащие уши, за которые я и получил прозвище «заяц». Главное в этом прозвище было то, что оно не было не унизительным, как все производные фамилии, а отражало некую суть вещей и появилось с легкой руки друзей, а значит было добрым!

Нужно заметить, что в девятом классе ко мне странным образом начал липнуть авторитет. Было не понятно, как он ко мне прилипал, но это становилось очевидным. Я впервые оброс компанией одноклассников. Мой друг и сосед Вовка как-то отошел на задний план: стал уж очень серьезным. Готовился поступать в летное училище. Учился старательно и серьезно, не то что мы – балбесы и разгильдяи. Но нам было весело. На домашнее задание я откровенно забил. Всю алгебру и геометрию с химией и физикой тупо списывал, но каким-то образом умудрялся держаться на плаву. Даже умудрился закончить десять классов с неплохим аттестатом.

Так вот, авторитет! Я думал, что это все из-за того, что мама работала в моей же школе в радиоузле, и у меня был доступ к усилителям и магнитофонам, ну и, конечно же, к дискотекам. А еще у меня была кинокамера и фотоаппарат. Я умудрялся все везде снимать и фотографировать, несмотря на относительную дороговизну фотоматериалов. Ну вот! Я на некоторое время стал центром кристаллизации компании. Отношение в классе изменилось, как изменился и сам климат в отношениях с окружающим меня пространством. На свое здоровье я плюнул! Точнее, я плюнул на то здоровье, которое предлагали мне врачи, и выбрал свое сам. Начал бегать, отжиматься и подтягиваться. Постепенно мое тело стало превращаться в тело боевой глисты! Возможно, это бы не произошло, если бы не новый физрук, пришедший к нам в восьмом классе. Мы резко перестали пинать мяч и занялись физическим воспитанием себя. Воспитание удалось. Именно ему – Андрею Игоревичу – я благодарен по сей день. Этот чувак терроризировал всю школьную плесень. Отжимались и подтягивались на его уроках все, даже девчонки.

- Так, начали! Тридцать отжиманий! Девочкам с колен!

- А мы не можем, - подало голос обобщенное женское коллективное хитрожопое,- мы же девочки. Мы не можем. Нам детей рожать!

- Вот-вот! Рожают сильные женщины! А вы все сейчас за равноправие и эмансипацию. Так что развиваем сильное женское начало, пока я жив, а вы еще не родили. На колени и пятьдесят отжиманий!

- Так было тридцать!

- Для нерожавших семьдесят. Кто больше?

И все весело возмущаясь  выполняли поставленную задачу. Кто как мог, но делали. Именно этот учитель ворвался в мою жизнь, показав  (не могу говорить о других) мои возможности, а главное – заразил духом победы!

Может показаться, что этот эпизод моей жизни не достоин того внимания, которого я ему уделяю, НО…в нашей жизни не бывает незначительных событий. Они все одинаково важны. Вопрос нужно поставить другой стороной – кому? Для кого-то кажущееся важным и значимым событие имеет кажущийся нулевой результат. Зато для того, кто участвовал в нем косвенно, это событие станет незабываемым. В этом мире мы все взаимозависимы даже тогда, когда не осознаем этого. И пусть вышеописанный физрук просто делал свою работу. Он  просто БЫЛ! И все! Но именно его бытие положило начала моему пути. И хоть он больше не появлялся в моей жизни, пролетев кометой по моему восприятию, след и направление навсегда остались в моей памяти и сформировали некое мировоззрение, которое помогло мне встать на ноги и дало мне силу. Я не знал его в других обстоятельствах. И, может быть, там он был полным мудаком. Не знаю. А может другая грань его жизни вдохновила кого-то ещё. Кто знает? Все мы здесь не случайно. Это место и эти времена на этой планете объединяют нас больше, чем мы можем себе зачастую представить.

И ещё одно событие в моей жизни оставило след. Оно впечаталось в меня. Оно заставило меня осознать то, каким я хочу быть. Не КЕМ, а КАКИМ! Какими качествами я хочу обладать.

И снова это был событийный для меня 1991 год. Я уже получил свой первый диплом по акупунктуре и массажу, но работал техником КИСИ ( Киевский инженерно-строительный институт). Туда я попал после года работы в школе пионервожатым. Мама помогла. Она лаборант в радиоузле. Сын ее тут же – пионервожатый. А младший учится этажом ниже. Все под контролем. Хотя она думала не  так: все были в поле ее любви и опеки. Я даже зарплату не получал. Я успевал только роспись в ведомости ставить. Зарплату получала мама. Мне как бы и не надо было. Попросил – дали, сколько могли. На репетитора  дали, еду дали. Чего ещё надо? Кроме меня у мамы было ещё два мальчика: самый старшенький - Сережа (муж) и Юрчик (сын).

В этот период я уже начал ухаживать за своей будущей первой женой и личные деньги мне очень не мешали. Вот в этот период я и начал работать техником в КИСИ. И оказался там благодаря моему знанию кинооборудования. Крутил-то я кино в настоящем кинотеатре лет с одиннадцати! Мой будущий шеф, Владимир Алексеевич Симохин, был мужиком интеллигентным, но простым. Я сказал, что умею, а он меня взял. Скорее всего, именно из-за его ответственности перед семьёй и детьми, когда ему не было ещё и пятидесяти, его разбил инсульт, и спустя некоторое время, идя на поправку, его сердце остановилось. Он всегда много думал. Сидел часто у себя в коморке под аудиторией номер 102 и думал. Верно говорят мудрые: избыточные раздумья приводят к инсульту. Так и случилось. Когда он умер мы уже не работали вместе, но приехали на его похороны. Лично я с Сашкой Рокицким копали могилу. Завораживающее зрелище – смотреть со дна узкой ямы вверх, стоя с лопатой внизу. Ну и все. Хороший был мужик наш Алексеевич, но умер рано. Такие часто рано умирают. Они просто обычно не догадываются, что на хороших всякие падлы верхом ездят, а он, хороший, не может их со своей шеи скинуть. Но это после было, а пока: работа – не бей лежачего! В восемь пятнадцать прийти, открыть большие аудитории, проверить заявки на обслуживания учебного процесса (всякие там слайды или фильмы учебные показать). Вечером закрыть аудитории и сдать ключи на вахту. Все! И нас таких трое. Все оставшееся время каждый мог заниматься чем угодно. Подрабатывали все. И я не был исключением. Я ездил по домам делать массаж, учил немецкий, ездил к репетитору, читал книги, ходил на курсы. Летом мы, техники, ездили в студенческий геодезический лагерь радистами и жили в противоположном крыле от библиотекарей, точнее библиотекаршей. Библиотекарша радисту всегда друг, товарищ и сестра… жизнь – малина, точнее ежевика. Лагерь стоял на Козинке. В то время она была широкая, с островами и песчаными пляжами. На островах – заросли ежевики. Я умудрялся в августе ещё варенье варить и домой банками его возить. Но место это уже безвозвратно утеряно: его застроили домами и дачами наши местные царьки и депутаты. Теперь там лишь разнокалиберные частные строения за очень много денег, поражающие своей безвкусицей и аляповатостью, где каждый владелец пытался показать соседу своего огромного писюна, который на самом деле не мог уже увидеть даже в зеркале, по причине огромного живота, закрывавшего от глаз всю нижнюю часть ну оочень дорогого тела.

Ну а пока шел 1991 год. Сентябрь или октябрь месяц. Заявка на наш отдел из архитектурного факультета на показ слайдов. Саня занят учебой на заочке, я свободен. Что ж, значит  идти мне. Слайдопроектор заказали вместе с техником, со мной то бишь. Ну, я и пошел работать.

В тот день возле сто первой аудитории архитектурного факультета было ну очень уж людно: толпа студентов, бегающие и нервничающие преподаватели. Одним словом –  какая-то предпраздничная суматоха, несколько показушная и придурковато официальная. Я размотал провода, подключил вверенную мне технику и стал ждать. Минут через десять моего ожидания постоянный гул в холле перед аудиторией смолк. В аудиторию вошёл загорелый (это в октябре-ноябре!) мужчина лет сорока пяти. Преподаватели с некоторым смущением и неуверенностью осенних мух, потерявших ориентацию, описывали вокруг гостя фигуры высшего пилотажа со странной и непредсказуемой  траекторией. Только гость олицетворял полное спокойствие и уверенность в этом архитектурном хаосе. И вдруг, он как-то невзначай приблизился ко мне,  передал три толстенных альбома со слайдами (если кто в цифровую эру не знает, это

такая нарезанная на кадрики фотоплёнка, но не негативная, а позитивная; просвечивая ее светом через слайдопроектор, на проекционном экране получали фотографию большого размера –  современная презентация, только аналоговая) и, невзначай так, просит: «Будьте добры, показывайте то, что сочтёте нужным, на ваше усмотрение. Что понравится, то и показывайте».

Я был сбит с толку. Говорил он на чистом русском языке (потом окажется, что он так же чисто общается ещё на пяти языках ), хотя внешне был совсем не наш: ну, во-первых, загар, во вторых, пиджак ( просто крутой: некоего красно-коричневого цвета в огромную клетку), в третьих, брюки и туфли. Эти туфли!!! Они были необыкновенны! Такие у нас не носили даже те, кто бывал за границей. Человек из постсовка не мог себе позволить надеть такие туфли. Скорее всего, зрение нашего человека в то время просто отфильтровывало подобные вещи, а признать их наличие могло лишь на страницах зарубежных журналов. Короче, это были туфли из слегка потертой кожи разных цветов, с маленькими пряжками на ремешках. Такого у нас не носил никто! Ну и главное, что меня выбило из колеи, это то, как просто он сказал мне: «Ну вы тут сами выбирайте, на свой вкус». Ну, блин, он даёт! На мой вкус! Какой мой вкус?! Но тут я не растерялся: с деловым видом взял альбомы и…

Подобный когнитивный диссонанс я испытал спустя несколько лет ещё раз, когда ночью ожидал трамвай на конечной остановке на улице Шота Руставели. К ларьку, в котором я покупал сигары с мундштуком, подошёл парень в красной кожаной куртке, дорогих потёртых джинсах и ковбойских сапогах. И он был черный! В смысле настоящий негр! Толерастов прошу не возмущаться. Негр, он и в Африке  негр. А какой он афрокто на нем написано не было. И вот подходит он к окошку этого ларька, наклоняется и… я в ожидании английского языка, ну или ломанного русского, предвкушаю  его диалог с продавцом. А он наклоняется и как скажет: «Слышь, Жека, дай мне две бутылки “Оболонского” и чипсов три пачки». Когнитивный диссонанс. Думал я, что он негр. Хотел постоять около иностранного объекта. Нюхнуть воздух заграницы, а он, мерзавец, оказался самым настоящим афрокиевлянином….

Ну вот, значит, кивнул я и стал набивать картридж слайдами. Забегая вперёд, скажу: показал все. Штук триста! Свет в аудитории приглушили и представили гостя. Тогда я не обратил на это особого внимания. Какой-то там профессор архитектуры, почетный академик, как сейчас помню, французской, испанской и ещё какой-то академии архитектуры. Минутный вступительный аккорд полностью меня заворожил. И, надо сказать, было от чего: свобода поведения и сумасшедшее достоинство с огромным чувством уважения к аудитории. От нашей профессуры за километр несло высокомерием и презрением ко всему, что не их. А студенты –  студенты вообще не достойны внимания. Были, конечно, и прекрасные, чистые, умные преподаватели. Но всегда, или почти всегда, были они очень уставшими на вид. Причин было много, но я не об этом. Так вот, после вступительного аккорда господин лектор вдруг посмотрел на меня и произнес: «А теперь попросим господина…»Возникла неловкая пауза. Я не мог сразу понять, что это меня назвали господином. И я не знал, что ответить. Хотя мне намекали просто назвать свое имя. Но я блымал глазами и не мог понять, что от меня хотят. Через секунду неловкой паузы он сам исправил ситуацию: « Ну, назовем этого господина  фильмооператором, начать показ слайдов».Я, конечно же, начал. И моему восторгу не было предела. Это были здания, площади, города, которых не было у нас в стране. У нас были бетонные коробки, а на показываемых мною фото бетон парил и пел. Он летал! Летал и лектор. Его свобода движений завораживала. Артистизм и профессионализм были выше высшего. Ни один вопрос не мог поставить его в тупик. В аудитории было много иностранных студентов, и он свободно переходил с языка на язык: то испанский, то французский. В тот момент я просто понял, что тоже так хочу. Я ещё не знал где и с кем, что и как, но я знал, что буду.

Эта трехчасовая встреча изменила, а точнее, предала направление следующим двадцати с лишним годам моей жизни. И мне кажется, что я смог: смог наслаждаться тем, что делаю и то, как я это делаю. Читать лекции и выступать – просто обожаю. Вот такой я скромный.

И вот более чем двадцать лет спустя я рассказал эту историю моего случайного контакта с этим человеком кому-то из моих знакомых. Но тогда акцент был сделан на другом.  В конце лекции наша профессура решила преподнести букет цветов с хвалебной речью, и задали вопрос: а где же и у кого учился такой выдающийся мастер? А мастер без зазрения совести, как будто так и надо, ответил, что он не у кого не учился. Некоторое время работал у великого урбаниста Ле Карбюзье в мастерской и учился в театральном училище, которое не закончил. У наших пропал дар речи. КАК? А как же высшее образование? А вот так! Нет! И это не помешало ему стать  известным и уважаемым мастером своего дела. Так вот, когда я нашел этого человека в сети, то испытал такой же восторг, как и тогда, слушая его лекцию (мне, собственно, не предназначенную). С восторгом заново пересмотрел все его работы, которые нашел в сети. Зашёл на страницу его архитектурного агенства. А главное – узнал его имя: Маноло Нуньес-Яновский. И в свои семьдесят пять он ничуть не потерял тот шарм и привлекательность, которые я помнил.

Вот такие три случайных часа выстроили ориентиры, о которых я тогда ещё не догадывался. И, кстати, девяносто первый год подтвердил свой статус событийного года в моей жизни.

 

Очень много людей и направляющих меня мелких событий случилось в период с восемьдесят восьмого по девяносто четвертый год. И сейчас я постараюсь достаточно кратко, но насыщенно остановиться… нет, не остановиться, а промчаться по цепочке этих событий.

К четырнадцати годам мне надоело болеть, а к пятнадцати я занялся собой сам: иногда бегал, начал подтягиваться на своих тоненьких ручках, занялся растяжкой и отжимания. О боже! На моей плоской грудной клетке появились мышцы! Но меня достаточно сильно беспокоил кифосколиоз. Но и на это у меня уже был план: я, напрягая мышцы спины и шеи, заставлял тело ходить ровно, не сутулясь. Через год непрерывного напряжения спина выровнялась, но остался побочный эффект: было сложно расслабиться. И я часто выглядел, как человек проглотивший швабру, ну или как случайно севший на эту самую швабру. Но это были не худшие побочные эффекты в моей жизни.

В конце восьмидесятых годов прошлого века (я, как говорится, уже  суперстар! ) на пространство “нашей многонациональной родины СССР” ворвался восток. А восток, как известно, дело тонкое, и испортить его наш брат тоже может, чем и занимался со всей своей дурацкой мочью. Скольких учителей различных «кунг-фов» и «у-шов» загубилось у нас. Наши люди их растлевали по полной, даже не догадываясь об этом. Разные приезжие «учителя» чувствовали себя здесь незакрытыми пупами земли. Наши люди искренне заглядывали им в глаза и прочие места их азиатских тел, лебезили и заискивали. Тех, в свою очередь, обуревала гордыня. Помню, как один из моих «учителей» по вьетнамскому кунг-фу ( без подробностей), показывая приемы рукопашного боя, с гордым видом ходил по залу с сигаретой “MAGNA” в зубах (очень модные были тогда сигареты,  особенно в сравнении с тогдашними отечественными или болгарскими, которые нужно было постоянно курить, а иначе они гасли) и менял он их одна за одной на протяжении часа тренировок. Было круто смотреть, как маленький ц, похожий на Брюса Ли вьетнаме быстро и точно перемещался по залу с крутой сигареткой в зубах и на ломанном русском объяснял тайны многовекового искусства. Но это не начало. Семена были брошены в благодатную почву ума несколькими годами ранее.

Информацию мы тогда получали из различных журналов, таких как, например, «Техника молодежи». Был ещё «Юный техник», но в нем про у-шу ничего не писали. Был ещё «Студенческий меридиан». Все эти издания были достаточно новаторскими и дышали свежим воздухом запада. Советский союз постепенно рушился, и некое вольнодумство приветствовалось. Уже тогда Россия начала пытаться вставать с колен, однако ей мешали страны Балтии, которые выбивали костыли из-под тела разжиревшего маразматического монстра. Но последний гвоздь в гроб вбила Украинская Советская Социалистическая Республика. Она, видишь ли, решила стать просто Украиной. Все думали, что это навсегда, что монстр сдох. Но нет, он оказался живее и злобнее… (Это лирическое отступление совсем не о политике, а о свойстве людей жить одновременно в двух взаимоисключающих парадигмах, а именно – «такого никогда, как сейчас, вообще, не было, сколько себя помню» и «так было всегда, сколько себя помню»). Но в этой истории мне попалась именно «Техника молодежи». Там мужик в традиционном китайском костюме  шаг за шагом, фотография за фотографией демонстрировал различные боевые и не очень позы. Ну, типа, захват змеи, удар пьяного мангуста, коготь тигра на худой конец. Сейчас это просто смешно, но тогда…крутейшая круть. И как же я мог пропустить такой шанс стать не просто боевой глистой, а супер бойцовой глистой, обладающей тайными  знаниями рукопашного боя, полученными от адептов клана закрытых монастырей, которые в тайне напечатали в журнале «Техника молодежи» на последних страницах, до которых многие не дочитывали, а я  дочитал! И вот тайные знания  мои!

Естественно, эти загадочные движения нужно сначала выучить (ну, не подсматривать же в журнал во время боя). И я учил. Перемещался между диваном, телевизором и столом нашей совсем небольшой «большой» комнаты. Руки и ноги как-то ходили, удары  как-то ударяли воздух. Воздух содрогался от ужаса, а пол сотрясался от страха, когда на нем отжимался и стоя на кулаках будущий мастер боевых искусств.

Зачем я об этом? Да так. Решил набрать больше текста, чтобы книга была толще! А может быть для того, чтобы ну просто всем стало неотвратимо понятно, что случайных событий в жизни не бывает. Каждая «случайность», вплетаясь в паутину событий, становится частью жизни и занимает свое место в причинно-следственных связях бытия. И не всегда сразу понятно, чья это случайность: твоя или его! Или, может быть, следствие какого-либо события получат развязку не  в этой или не твоей жизни. Ведь, как говорят мудрые, имя Бога в нашем мире есть СЛУЧАЙНОСТЬ!

Когда-то очень давно, после очередной моей ссоры с братом из-за его не желания работать, мама сказала мне, что я такой удачливый, потому  что мне в жизни попадаются хорошие люди, которые мне помогают, а вот Юрику так не везёт. И именно поэтому она, мама, его жалеет и помогает. А я в помощи не нуждаюсь. Я и сам могу всего достичь потому, что я – сильный, беспринципный, и мне, попросту, везет! Я попытался возразить, что, мол, если бы я не пошел в парк с Котовым махать руками, то не встретил бы... хороших людей! Но мои доводы не могли быть услышаны. Это были доводы оправдания того, чего  не хотелось менять. Доводы безнадеги!

Так вот, теперь про парк, Котова и Лешку, и махание руками, и первые предбрачные игры хозяев и их животных, про случайные неслучайности и окончание начала...

 

Аптекарь, судья, бобер и сова

Аптекарь, судья, бобер и сова (продолжение)

Холодинамика. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Мама. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Анна Борисовна. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Первая память. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

 

%1$s: 1 комментарий

  1. Уведомление: Перша пам’ять. Продовження книги “Аптекар, суддя, бобер і сова” – Школа інтегральної нумерології

Добавить комментарий