Перейти к содержимому

Первая память. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

-За 33 года до меня-

 

Первая память

Родился я, как и полагается нормальному советскому человеку, в нормальном советском роддоме в Киеве на Севастопольской площади в 1972 году. Все было прекрасно, хотя этого «прекрасно» я, собственно, и не помню. А помню я себя в возрасте где-то двух лет. Наша семья в составе, конечно же, меня, мамы  и бабушки получила новую квартиру. Квартира была двухкомнатной и дал ее маме завод, на котором она работала. Как вы уже поняли, папы у меня не было. Но мне было, собственно, все равно. Кормили меня, как говорится, и так неплохо.

Так вот, мои осознанные воспоминания начинаются  именно с радостного момента переезда. Стою я, значит, в своей кроватке, а брат моей бабушки дед Коля вбивает в противоположную от меня стену здоровенный гвоздь, на который закрепили бра. Этот легендарный гвоздь в будущем сменит на себе не одно бра. Дело было не в гвозде, а в стене: она была сделана из очень качественного гипса, и все забитое в нее могло торчать там веками, что, собственно, и сделал этот легендарный гвоздь. А вот дальше все было не так прочно и качественно. Собравшись что-то приладить в шкафу, дед Коля сорвал с внутренней стороны дверцы планочку для галстуков и всяких там веревочек, и все это барахло, запутавшись, полетело на пол. Мне этот бардак очень даже понравился, а вот маме, скорее всего, нет. После этого деда Колю депортировали  из моей комнаты, а запутанные шнурочки водрузили на место и закрыли шкаф. Но эта путаница в шкафу оказалась весьма символичной, так как нагромождение внутреннего обмана внутри нашей семьи росло с каждым годом. На самом деле – ничего такого страшного и ужасного не происходило. Все было как у всех нормальных семей, просто количество запутанных шнурочков с биркой «распутыванию не подлежит» становилось все больше и больше. Иногда планочка, держащая эти шнурочки, обрывалась, и некоторые из них выпадали на свет. Тогда их брали, перепутывали на новый лад и снова прятали в шкаф, где они продолжали пылиться и ждали возможности снова выпасть  на свет из своего темного места.

Как-то раз под новый год, в разгар праздника в дверь позвонили. К нам в комнату ввалился здоровенный дядька, который хотел добраться именно до меня. А мама и бабушка, в свою очередь, его останавливали. Он, со слов мамы, как всегда был пьян. Но я вам скажу, таки  да. Лицо у него бы красное, пахло от него явно спиртным и что уж точно, его пошатывало. Он что-то говорил про сына, про подарок и еще про что-то. Меня попытались взять на руки и поцеловать, но мама и бабушка отбили меня у пришедшего, а я начал реветь. Через пару минут у меня появился такой огромный и зеленый пулемет «Максим». Он весьма прикольно тарахтел, когда я нажимал на гашетку. Ну, в общем, с этого момента я был серьезно занят. И  хоть этот дядька мне был явно неприятен, по причине эдакой нервозности, что начала витать в воздухе с его приходом, благодаря принесенному им пулемету  я готов был потерпеть это некоторое время. И  делал вид, что все идет нормально. И конфликта никакого нет, и все  само собой уляжется, и я останусь с пулеметом и маму не огорчу тем, что я этот пулемет оставил, а не швырнул в лицо принесшему его типу, желавшему купить мое к нему расположение.

Может быть, я могу ошибаться в некоторых хронологических последовательностях, но я не могу ошибиться в эмоциональной окраске происходившего тогда. А самое главное – это мое эмоциональное состояние. Я свернулся, как улитка, когда почувствовал конфликт и попытался, не принимая решения, пережить его с максимальной выгодой для себя. Но на самом деле во мне присутствовал страх. Страх ситуации. Страх конфликта. Страх действия. Страх принятия решения. Этот страх будет парализовывать меня  в будущем постоянно,  мешая принимать решения, заставляя юлить и уходит от прямых ответов на простые жизненные вопросы. И после каждой такой ситуации я буду оправдывать этот страх, оправдывать себя, и чувствовать себя полным дерьмом. Но мы люди и мы можем обмануть даже себя. Чем, собственно, я и занимался долгие-долгие годы, культивируя в себе талант быть хорошим для всех и всегда. Врать, чтобы не обидеть, врать, чтобы быть лучше, врать, чтобы не молчать, а затем врать просто так, потому что привык. Ведь реальность-то никому не нужна. Она будет состоять из того, что будут говорить о событии люди. И как они скажут, так и будет. Вот она – наша правда. А тогда я остался с классным пулеметом и вечер, собственно, удался. Здоровый дядька ушел,  и все вернулось на круги своя. Меня любили и опекали. И я знал, что являюсь тем центром, вокруг которого вращается вся жизнь в этой квартире…

 

Моя бабушка Катя всю свою жизнь работала в торговле. Она была просто продавцом. Затем – продавцом со стажем. Заслуженным работником торговли. И наконец – героем труда. У нее даже орден был. С детства она пыталась приобщить меня к деньгам, против чего, собственно, была моя мама. Бабушка очень радовалось, когда я начинал считать мелочь. Она даже купила мне набор для устного счета в виде бумажных копеек разного достоинства. Но ненастоящие деньги мне быстро надоели по двум причинам: во-первых, их тяжело было вставлять в прорези папки из плотного полиэтилена, а во-вторых, мне просто лень было это все считать. А вот выучить разные стихи я мог. От их публичного декламирования я получал больше приятных эмоций, чем от пересчета никому не нужных ненастоящих бумажных монеток.

У мамы были близкие подруги, которые к нам захаживали весьма часто и охотно. Все они были одинокие и им было о чем посплетничать. Летом они любили покурить у нас на балконе, а мне нравилось наблюдать за тем, как в комнату сквозь тюлевые занавески струился сигаретный дым. Но самое приятное начиналось тогда, когда меня ставили на табурет, и я начинал с выражением читать наизусть что-либо из Чуковского, например. Все внимание было приковано ко мне. Мне даже аплодировали. В такие минуты мое Эго просто ликовало. Я становился центром всего мира. После прочтения очередного литературного шедевра, я, стесняясь, скромно принимал по праву принадлежащую мне похвалу. Ух, как это было здорово.  И я старался чтобы так было всегда. Все мое социальное поведение формировалось благодаря этому желанию –  желанию всегда быть в центре событий, внимания, действия…

Как вы уже поняли, воспитывали меня женщины. Ничего плохого в этом, конечно же, не было. Меня любили, развивали всесторонне, за что я очень благодарен своей маме, но некая однобокость в воспитании, скорее всего, была. Мною слишком восторгались. К счастью, я был, весьма некапризен и эти восторги меня не испортили. А вот постоянно находиться в центре внимания я любил. И не просто любил, а имел некую необходимость. Я должен был быть в центре действа. И если в центре оказывался не я, игра мне просто переставала нравиться. Именно по этой причине большую часть свободного дворового времени я проводил с девчонками. С пацанами я конечно тоже дружил,  но пацанячие игры содержали в себе некоторый экстрим,  а я был трусоват и осторожен. Конечно, сделать чего-нибудь исподтишка я был в состоянии и чувствовал я себя в эти минуты если не первым человеком на Луне, то как минимум первым страхующим этого первого на Луне, но с девчонками было проще. Им не нужна была Луна, а просто внимание и участие в их дворовых интригах, а я был всегда ЗА. Конечно же, масла в огонь подливала бабушка Катя. Она приходила в ужас от быстрой езды на велосипеде, от попытки влезть на дерево, от быстрого бега… Но когда я подкатывался, добегал, доползал или слазил, ее восторгу не было предела. О моих подвигах слагали легенды. Сразу оговорюсь, что подвигов было немного, а в семье за мной плотно закрепилось прозвище «мешок с дерьмом». Это потому, что я всегда спотыкался на ровном месте и падал. Пока был совсем маленьким, то просто лежал и ждал, когда же меня поднимут, а постарше – просто падал. Я даже умудрился перед поступлением в первый класс сломать руку, упав с «невероятно высокой» ветки ну просто «огромного» дерева. Высота была  сантиметров восемьдесят, не больше. Но после падения рука стала какая-то кривая, и я с диким ором поплелся домой. Отец посмотрел на руку, пошутил над матерью в полуобмороке, прикрикнул на бабушку, пытавшуюся впасть в истерику, по поводу моей травмы и начавшую было обвинять отца за то, что это он за мной не досмотрел, и повез меня в травмпункт. Я слегка забежал вперед, ибо появление мужчины в моей жизни – отдельная и весьма забавная история.  Все мною рассказанное сейчас и далее, обретет смысл и целостность намного позднее. Все события и встречи окажутся не случайными, а будут иметь четкую закономерность. Этот так, для интриги, а пока мне четыре и я помогаю бабушке на кухне жарить котлеты. На сковороде уже кипит масло, я уже слепил из фарша котлетку, которую набрался смелости приготовить самостоятельно. Ростом я был не многим выше бортов стоящей на плите сковороды. По этой причине я встал на цыпочки и готов был уже присвоить котлете ее законное место, но побоялся обжечь пальцы. И тогда, закрыв глаза, я метнул котлету со всего маху на сковороду с кипящим маслом. Где с моим везением  после этого оказалось масло, догадаться не сложно – у меня на лице. Но я был умный… Я глаза закрыл! А вот бабушка была еще и быстрой. Со скоростью стрелка из вестерна она выхватила из стоящего рядом холодильника яйцо (благо, кухня была всего шесть квадратных метров) и размазала его содержимое на моем орущем лице. Маме она тоже успела позвонить. К приходу мамы яичная жижа у меня на лице засохла и пошла трещинами. Вид был еще тот. И вот, дверь открывается, влетает мама. Немая сцена. Обморок. Вы можете представить, что она видела. У ее сына с лица слазит кожа… Скажу сразу – все обошлось. В поликлинике меня отмыли и чем-то побрызгали. Я остался цел, невредим и красив как ангелочек.

Я тут подумал: вы можете задать вполне закономерный вопрос, для чего же я это все  вспоминаю? А я отвечу – для себя. И лишь после себя – для вас. Этими воспоминаниями я освобождаюсь от теней и призраков своего прошлого. В этом я нахожу свою правду и обретаю свою свободу. Но вам, читающим эти строки, вполне может пригодиться мой прожитый опыт. Ибо, как ни странно, мы все одинаковые. Мы все наступаем на одни и те же грабли, оставленные для нас миром. Мы все живем по одному и тому же сценарию, а многообразие событий сводится к одному – к смерти  у тех, кто ни о чем не думал всю жизнь, и к вопросу о смерти у тех, кто начал догадываться, что жизнь как-то бездарно прожита, смерть все равно наступит, а умирать «за просто так» как- то не хочется. Так что, уважаемые читающие, многое покажется вам просто знакомым. Но свой путь к свободе я опишу в подробностях и деталях. Поэтому даже если вы и не поймете суть, читать, я надеюсь, будет мистично, весело, интригующе и просто интересненько…

Так вот, был я, как вы уже догадались, маминькино-бабушкиным. В садик я тоже, собственно, не ходил, кроме одного года перед школой. Без мамы я жутко орал и максимум через неделю мои мучения заканчивались и я, довольный, оставался дома с бабушкой, которая в этот период времени не работала, а сидела со мной. А если вспомнить подготовительный год перед школой, то забирали меня одним из первых. Если мне приходилось ждать немногим больше оговоренного времени, мне казалось, что меня бросили и обязательно оставят на круглосутку, хотя повода мне никто никогда не давал. Но независимо от этого неданного мне повода, меня накрывала вселенская тоска и грусть, и в эти минуты я был самым одиноким человеком на земле. За мной, конечно, вскоре приходили, и все было в порядке, но каждое утро я спрашивал, а придут ли за мной сегодня? А точно ли придут вовремя? И так далее…

Но, тем не менее, меня почему-то любили старшие. Я могу предположить, что причиной тому была моя просто гигантская неконфликтность. Все драки и неприятности коллективного бессознательного всегда проходили мимо меня. Я никогда и ни с кем не дрался. Я ничего не делал как все. Я почти всегда был в стороне. От меня просто нечего было ожидать. Я просто был. Как это ни странно, но у меня не было и коллективных интересов. Интересы были либо мои, либо чужие. Если же в моих интересах было привлечь кого-то со стороны, они появлялись и после выполнения своих функций, но просто исчезали из сферы моего внимания. Звезда была только одна, и ею был я. Со временем умение быть в центре внимания все возрастало, но с ним росло другое умение – умение не слышать и не замечать голосов окружающих. Но до некоторого времени это мне не мешало, и жизнь складывалась, просто замечательно. Тогда начала зарождаться еще одна моя очень глобальная черта – постоянное вранье. И хотя в детстве это казалось лишь фантазерством, со временем это переросло в привычку, которой не было логического объяснения. Я как бы даже не врал, я просто не говорил правду,  заменял ее полуправдой, либо просто так, без причины, менял события. Зачем? Я сам не понимал, но причина была. И осознать мне это помогла Ленка,  моя единственная настоящая женщина и друг. Но эти причины и истории-позже…

А пока мне пять лет и в моей жизни вот- вот должен появиться отец.

В шесть лет я был просто лучшим. И рисовал я тоже лучше всех. А лучшим моим критиком и почитателем была,  конечно,  бабушка Катя. Рисовал я цветными мелками на здоровенном куске фанеры. Особо восхитительно у меня получалось рисовать цыплят. Они были просто очаровательными. Вот такими:

Так вот, в тот день к нам как-то внезапно нагрянули гости. Эти гости состояли из вредного на вид дедугана, который гордо восседал на стуле в нашей гостиной и странно так зыркал глазами по сторонам. В противоположном углу от этого дедугана, на табурете, втиснутом между диваном и комодом, слегка испугано, просто как-то по-птичьи, сидела маленькая женщина. Тогда мне казалось, что и ростом она была с тот табурет, на котором сидела и при этом, как то неуверенно, держалась за него же руками. Создавалось впечатление, что она вот-вот оторвется-таки от земли и взмоет прямо к потолку.

О чем они там говорили, мне было не совсем понятно, понятно было лишь то, что меня попросили выйти на балкон и нарисовать чего-нибудь с еще одним дядечкой. Дядечка был совсем не дедуганом и вообще не страшный. Ну, в общем, повел я его цыплят рисовать. Как я и ожидал, цыплят он рисовать не умел, но был весьма обучаем,  и в процессе обучения как то очень уж старался. Стараться ему пришлось не долго. Нас позвали и как-то буднично сообщили, что этот самый дядя Сережа будет у нас жить. Вот так мы и стали жить вместе в нашей двухкомнатной квартире. Мама с дядей Сережей почему-то остались спать в большей комнате с телевизором, а я и бабушка Катя – в маленькой. Почти постоянно ночью мне было страшно. Снились всякие глупости: скелеты на кладбище, которые меня догоняли, ожившие памятники Ленина с протянутой рукой и прочая дребедень. Но самой страшной мыслью была мысль о собственной смерти. Я просто не мог понять, как это меня просто может не быть. Вот я есть,  но вдруг бац –  и нет… Просто невозможно. И когда мне становилось совсем уж туго, я залазил в бабушкину постель, прижимался к ней и засыпал…

Черт, хронология событий – полнейший бред. Как просто извлекать из памяти воспоминания в случайном порядке и пересматривать их. Ведь главное в них – это эмоции, которые они вызывают, те чувства, которые затрагивают. Наше существование в этом мире ужасно примитивно. Время линейно, но с этим приходиться мириться, если смотреть на него через призму левого полушария нашего мозга. А вот если посмотреть через правое… Тут как раз вся хронология летит к чертям.

Как-то давным-давно, еще в той, другой жизни, мне в руки попалась книга великой советской целительницы Джуны Давиташвили. Содержание я так и не прочел, но эпиграф запомнил на всю жизнь, а смысл его осознал многими годами позже, спустя несколько жизней. Так вот, он гласил: «ВРЕМЯ ЕДИНО И НЕ ДЕЛИМО – В ЭТОМ СУТЬ ВЕЧНОСТИ».

Аптекарь, судья, бобер и сова

Аптекарь, судья, бобер и сова (продолжение)

Холодинамика. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Мама. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Анна Борисовна. Продолжение книги «Аптекарь, судья, бобер и сова»

Добавить комментарий